В чужом теле

Июнь, 1533 год. Прошло несколько месяцев после отъезда моего старшего сына в провинцию, однако я пока не получала от него писем, кроме короткой записки примерно через месяц после отъезда. Я старалась не настраивать себя на плохое, потому что понимала, что шехзаде необходимо обосноваться, изучить ситуацию на новом месте, потому ему не до писем сейчас. Тем не менее тревожность никуда не уходила, как и странные сны, преследовавшие меня. Частенько ночи напролет я сидела с книгой около масляной лампы, проваливаясь в сон лишь с первыми проблесками рассвета. За это время Абдулла впервые заболел и перенёс простуду. Я сидела у постели сына целыми ночами, каждый час проверяя, дышит ли он. Подумать только, разве нормальные матери так волновались из-за обычной простуды? Я не знала, почему именно на этот раз я была так встревожена. Хотя мальчик выздоровел, он оставался каким-то бледным и мало ел, что меня волновало. Однажды я сидела в своих покоях за вышивкой детских рубашек, когда в покои быстро вошла Гюльшах с письмом: – От Шехзаде Мустафы, госпожа. Посланник настаивал, чтобы вы прочитали немедленно. Я нахмурилась, понимая, что произошло что-то нехорошее, учитывая, что письмо было написано явно в спешке, судя по его внешнему виду, потому что обычно аккуратный почерк Мустафы изменился, на бумаге даже осталось несколько клякс. Стоило мне прочитать первые предложения, необходимость в вопросах сразу отпала. Я бросила письмо на кровать и начала ходить по комнате. – Что-то случилось, госпожа? – Осторожно спросила моя служанка. – Случилось. Маленький Орхан, сын Мустафы и Элиф заболел брюшным тифом и умер вскоре после приезда во дворец Манисы. Элиф так обезумела от потери, что сожгла себя на глазах у всего гарема, она обвинила Фатьму, говорила, что наложница хотела ей отомстить. Мой бедный внук...— Глаза сами собой начали слезиться, когда я вспомнила милого малыша, которого совсем недавно держала на руках, не догадываясь, что ему так и не суждено будет отпраздновать даже свой второй день рождения. – Вы думаете, что Фатьма-хатун правда совершила этот грех, будучи беременной? – Нет, она не причастна. Несколько девушек из гарема тоже подхватили болезнь, вспышки замечены в нескольких провинциях. Мустафа пишет, что принимают все меры ради безопасности жителей дворца и простого народа. Мой сын так переживает, он в трауре, но я не могу сейчас быть с ним и утешить. Я поговорю с Султаном, попрошу разрешения поехать к сыну в Манису, чтобы утешить его в это непростое время. Вооружившись письмом, я отправилась в покои своего мужа, однако в ответ на свою просьбу получила твёрдый отказ: – И речи быть не может, Махидевран. Я тоже получил известие от Мустафы и очень сожалею, что нашего внука постигла такая судьба, но болезнь действительно опасна. Есть все признаки надвигающейся эпидемии. Ты можешь пострадать, если поедешь. Пока ситуация не изменится, никто не покинет дворец.– Я собиралась возразить, но Сулейман перебил меня, прежде чем я сказала своё слово:– Я не могу потерять тебя, Махидевран. Мустафа будет в порядке, в Манисе примут все меры безопасности. Я напишу Шехзаде, что ему запрещено подвергать себя опасности. «И он конечно тебя послушает, как же иначе.– Скептически подумала я.— Кажется он не думает даже, что помимо физического, есть моральное состояние нашего сына, и он сейчас разбит.» Однако перспектива эпидемии меня тоже немало встревожила, поскольку я помнила, чем всё закончилось, когда другая инфекция последний раз дошла до столицы, теперь же я сильно волновалась и за Мустафу,– возможно в сериале с ним всё было в порядке на этом временном отрезке, но помнится, что эпидемии там тоже не было, слишком многое изменилось, чтобы я могла таким образом себя успокоить. Брюшной тиф – опасная болезнь, пусть обычно она передаётся через грязную воду, тем не менее разные насекомые вполне могут переносить её, заразив продукты. – Всё так серьёзно? – Не беспокойся, Махидевран. На этот раз никто больше не пострадает, я тебе обещаю.– Султан поцеловал меня в голову.– Но в качестве меры предосторожности я прошу тебя не покидать дворец, пока всё не утихнет, и всех во дворце осмотрит лекарь. – Как скажешь, Сулейман. «Откуда ты можешь знать, что всё будет хорошо, Сулейман? Неужели провидцем стал? Эх, вот почему я чувствовала, что что-то плохое приближается. Век бы мне ошибаться!» В тот же вечер я написала длинное утешительное письмо сыну, понимая однако, что куда важнее было бы моё личное присутствие, нежели бесполезные буквы, которые можно сжечь в камине. Помнится, именно так я поступала с многочисленными утешительными записками после потери своих сыновей. «Бог не говорил, что у вас не будет забот, что вы не будете поруганы, что вы не пострадаете; но Он сказал: вас не осилят»

***

Примерно в эти дни я стала случайной свидетельницей неприятной сцены. Очевидно, накануне Сулейман наконец вспомнил, что у него есть ещё один ребёнок, оставшийся без матери, навестив Алемшаха, потому поспешно передал его на заботу Гюльфем, как раньше передал другого сына. Я не знала, как относится другая женщина к ситуации, но сомнительно, что она правда могла отказаться. Да, у меня на воспитании тоже был приёмный ребёнок, но я лично приняла такое решение и полюбила Джихангира, как собственного, тогда как у Гюльфем выбора не было. «Она наверное безумно счастлива, что потеряв собственных сыновей, Сулейман доверяет ей чужих, совершенно безвозмездно.– Не без сарказма подумала я.– Как ещё быть хорошим отцом? Отдать сына кому-то, кого потом можно обвинить в его неправильном воспитании!» Я шла по коридору недалеко от комнат польки, когда услышала громкий детский крик из-за двери, очевидно принадлежащий Ибрагиму,— для своих четырёх лет, мальчик развил довольно неуправляемый характер. Гюльфем мягко пыталась на него повлиять, но всегда уступала и слишком баловала ребёнка, который явно нуждался в твёрдой дисциплине; ещё хуже стало, когда мальчик как-то узнал, что он не родной сын женщины, чем начал постоянно козырять, используя формулировку "моя настоящая мама бы мне разрешила", что было ударом ниже пояса. Сулейман замечал поведение сына, но ничего с этим не делал, только отчитывал его приёмную мать. Дверь была чуть приоткрыта, наверное одна из служанок оставила, когда переносила вещи Алемшаха. – Я не хочу, чтобы он жил в моей комнате! Нет, запрещаю ! Я шехзаде, ты должна исполнять мои желания!– Я невольно остановилась, услышав наглый тон ребёнка. Гюльфем что-то тихо ему ответила, на что мальчик громко возразил:– Если ты так сделаешь, я буду его обижать и всем скажу, что это ты делаешь! Я скажу папе! Послышался громкий звон посуды, видимо от разбившегося кувшина или вазы, а потом детский плач, исходящий очевидно от двухлетки Зейнеб, которая явно испугалась истерики брата. Вскоре ребёнок с силой толкнул дверь и выбежал из комнаты, громко топая ногами и даже не признав моего присутствия, или скорее не заметил. Гюльфем выбежала за ним: – Шехзаде, остановись!— Женщина замолчала, когда увидела меня.– Махидевран-султан. Шехзаде Ибрагим немного расстроился. – Не волнуйся, Гюльфем, я отправила за ним служанку, она поймает и приведёт его обратно к тебе.– Я с сочувствием похлопала женщину по плечу.– И часто он так ведёт себя? – Всё чаще, никак у меня не получается заставить его вести себя хорошо. Я говорю, а он меня не слушает совсем. Ведь и наказать не могу, пожалуется. – Не обращай внимания на его истерики. На что он пожалуется? Не избивать ведь ты его собиралась. Ребёнку нужна твёрдая дисциплина, будь строже, Гюльфем.– Посоветовала я. – Он ведь неплохой, просто очень расстроился, когда узнал, что я не его мать, и к сестрам ревнует к тому же. У него сейчас сложный возраст. – Будет ещё сложнее к подростковому возрасту, если сейчас не остановить его истерики. Думаешь мои всегда ведут себя хорошо? Нет, но я не позволяю им переступить черту. Ещё немного поговорив с женщиной, я вернулась к себе: в покои должна была прийти лекарь, чтобы осмотреть детей, потому я хотела лично выслушать отчёт.

***

Когда я вошла в покои, от меня не укрылось расстроенное лицо женщины-лекаря и жалостливые, испуганные взгляды служанок, не желающих встречаться со мной глазами. Моё сердце упало куда-то вниз, холодок против воли прошёл по позвоночнику: – Дети? Кто-то заболел? – Срочно спросила я, нервно сжимая пальцы.– Отвечай же, не молчи! – Госпожа, никто из детей не заболел брюшным тифом, ничего такого.– Облегчение было написано на моём лице на мгновение, пока женщина не продолжила:– Но я кое-что обнаружила, когда осматривала Шехзаде Абдуллу. Похоже, у нашего шехзаде серьёзные проблемы с сердцем. Вероятно, они были у него с рождения, из-за яда, под воздействием которого вы находились вовремя беременности, но только сейчас, после того, как он перенёс болезнь, мы смогли обнаружить признаки. Поскольку они с Келбек-султан близнецы, я проверила и девочку, но ничего не обнаружила. Наша султанша здоровый и энергичный ребёнок. – Но как такое возможно? — Я не хотела верить своим ушам, желая, чтобы это было страшным сном, от которого я смогу проснуться.– Может ты ошибаешься? – Всё может быть, госпожа.– Ответила Хатун, но тон казался совсем не убедительным.— Лучше обследовать нашего наследника дополнительно, доктор Повелителя даст более точный ответ о здоровье ребёнка. — Если ты права, какие прогнозы ты можешь дать для моего сына? – Я прервала женщину, отчаянно желая услышать, что это возможно вылечить.— Чем именно по-твоему болен Шехзаде? – Я подозреваю, что у шехзаде серьёзный порок сердца, госпожа.– Ответила лекарь, не отвечая однако на мой первый вопрос. – Почему ты не отвечаешь на первый вопрос? Это возможно вылечить? – Резко спросила я, хватаясь за последнюю соломинку. Умом понимала, что такие болезни едва ли возможно вылечить в шестнадцатом веке, но просто не желала этого принимать — я не могла потерять ещё одного своего ребёнка!– Говори! – Госпожа, последняя простуда серьёзно повлияла на состояние нашего наследника. Я не могу утверждать, что следующая малейшая инфекция убьёт мальчика, но... – Но не можешь утверждать обратного, потому что не уверена.– Практически прошептала я.– Уходи.– Я обвела комнату взглядом.– Все уходите! Дождавшись, пока женщины покинут комнату под моим настойчивым взглядом, я просто разрыдалась. Неужели ничего никогда не может идти хорошо? Почему такое должно было случиться с моим ребёнком?! Почувствовав потребность увидеть своего сына немедленно, я вытерла слёзы и вошла в детскую. Мельком поприветствовав остальных детей, я подошла к ничего не подозревающему Абдулле. Мальчик играл с кубиками, не подозревая, что вполне может никогда не достигнуть взрослого возраста. Я прижала ребёнка к себе, вдыхая его детский аромат, прижимая к себе маленькое тёплое тельце: – Мой драгоценный мальчик, мама очень тебя любит.— Прошептала я.– Никто не посмеет отнять тебя у меня, не посмеет...

***

Накинув на голову лёгкий палантин, я стояла в покоях Султана, наблюдая, как султанский врач обследует моего сына. Попытки читать человека увенчались абсолютным провалом, потому что, как всякий профессионал, доктор умел скрывать свои эмоции. Наверное, прошла целая вечность, прежде чем врач наконец закончил осмотр и повернулся к нам, кланяясь сначала Падишаху, а потом мне. Я кивнула ожидающей в углу комнаты няне, чтобы та увела Абдуллу. Когда ребёнка забрали из комнаты, Сулейман обратился к врачу: – Можешь говорить, Эфенди. – Повелитель, к сожалению, я не могу порадовать вас. Судя по всему, наш наследник действительно страдает от серьёзного сердечного порока, что вылечить невозможно. Мы можем только поместить Шехзаде в максимально благоприятные условия, дабы уменьшить вероятность инфекции и продлить его жизнь. – Нет! – Я покачала головой, не желая мириться с горькой правдой.– Что вы за врач, если оставляете всё вот так? Вы должны искать способ помочь моему сыну, а не просто советовать изолировать его от общества и ждать неизбежного в слепой надежде, что ожидание продлится годы, а не месяцы! Я прекрасно понимала, что научный и технический прогресс в этом времени, даже если я приложу все усилия, дабы подтолкнуть процесс, не достигнет необходимого уровня, чтобы помочь моему мальчику и просто пыталась выплеснуть свою боль на ни в чём не виноватого человека, но тогда я не могла думать рационально, во мне говорила мать, а не разумная женщина. – Госпожа, иногда мы должны просто покориться воле Аллаха, даже если его воля кажется жестокой. Аллах знает лучше, он пишет судьбы людей.— Эфенди опустил голову, избегая моего взгляда. – Уходи, Эфенди.— Велел Сулейман. Он же остановил мой безумный "марафон" по его комнате и вытер мои слёзы. В голосе Султана читалась боль:– Махидевран, моя весенняя роза, мы справимся. Видимо Аллах вновь решил испытать нас, отбирая ещё одного сына. – Нет, я не могу потерять Абдуллу! Почему это происходит с моими мальчиками? – Я бессвязно рыдала, уткнувшись в плечо Сулеймана. – Может, моему Абдулле не отмерен долгий путь, но мы не позволим ему уйти от нас прямо сейчас. Мы сделаем то, что советуют лекари. Выделим нашему сыну отдельные покои, где будут тщательно убираться, и куда допустят только совершенно здоровых людей. У него по-прежнему будут учителя, и мы все станем его навещать. Он не будет один. – Но будет отрезан от мира... Нужна ли ему такая жизнь?

***

В течении нескольких дней приказ Султана был исполнен: были выделены просторные покои, где тщательно вымыли всё вплоть до потолков, куда поспешно перенесли все вещи нашего сына. Всё это время я не отпускала Абдуллу от себя, мальчик даже спал в моей кровати. Я проводила ночи, наблюдая, как поднимется и опустится грудь мальчика, глядя на его маленькое безмятежное лицо во сне, гадая, как он будет выглядеть, если вырастет, хотя внутреннее чувство, от которого я всячески пыталась отмахнуться, подсказывало, что я должна провести как можно больше времени с сыном, потому что ему осталось недолго. Когда пришло время переселить сына в отдельные покои, мне хотелось упасть на пол и закрыть глаза, в надежде, что всё окажется обыкновенным ночным кошмаром, но мне пришлось быть сильной для напуганного ребёнка, уверяя, как чудесно иметь собственную комнату, рассказывая, как часто я буду приходить к нему, а потом успокаивать истерику привыкшей к обществу близнеца Нур, подбодрить Джихангира, который не пытался капризничать, или возражать, но был очень расстроен. Глаза Айшель и Ясемин тоже были полны слёз,– главное различие было в том, что в отличии от младших, они точно знали, в чём дело. Новости разошлись быстро. Все в этом дворце взяли на себя обязательства навещать и успокаивать меня, что только больше раздражало, стоило большого труда оставаться вежливой. Мне не нужно было утешение — я хотела, чтобы мой сын был здоров, это единственное, что смогло бы меня утешить. Видя моё состояние, свекровь разрешила мне временно переехать в маленькие покои, которые были около комнаты сына, пока в нынешних сделают полный ремонт. А покои напротив моих просторных комнат, когда принадлежавших Хатидже, распорядилась выделить под детскую для моих детей; нынешние комнаты детей опять переделают в большую гардеробную, оставив только маленькое свободное помещение — на случай, если у меня однажды появится ещё один младенец, в чём я теперь сильно сомневалась. Однажды я спросила свекровь, почему она считает, что моим комнатам необходим ремонт, на что получила следующий ответ: – Все мы хотим, чтобы наш Абдулла чудом поправился, но если этого не произойдёт, тебе будет сложно находиться в своих комнатах, где всё о нём напоминает. Я пережила это, когда потеряла своего младшего сына – Мусу. В течении следующих недель я большую часть дня находилась в покоях Абдуллы, играя, читая и разговаривая с ребёнком в разы больше, чем он наверное знал за всю свою жизнь, и это при том, что обычно я была очень привязана к своим детям и едва отпускала от себя, старалась поменьше сваливать заботы о них на разных нянь и сиделок. Время от времени приводила с собой других детей, однако не надолго. Довольно часто приходилось встречаться в покоях с Сулейманом. Однажды вечером, читая сказку почти спящему сыну, я почувствовала на себе взгляд мужа. Когда мальчик уснул, мужчина заговорил: – Сегодня я видел сон, Махидевран. Наш Абдулла вырос, как сильный крепкий юноша, одетый в белоснежный тюрбан, он оседлал белую лошадь. Я смотрел на него с отцовской гордостью за то, каким вырос мой сын, но потом, из ниоткуда, поднялся густой туман и силуэт сына постепенно отдалялся от меня, я кричал его имя, но он меня не слышал, пока полностью не исчез. Туман отступил, взошло яркое солнце, но шехзаде уже не было. Я почувствовала пробежавший по спине холод по мере того, как Султан продолжал рассказ. Значит ли это, что он тоже чувствовал то, что чувствовала я? Мои глаза наполнились слезами. Я чувствовала объятия Сулеймана, но продолжала смотреть на спящего сына. Ту ночь я провела в покоях своего мужа, желая на время потеряться в его объятиях, забыть обо всём, что заставляло моё сердце болеть.

***

Август, 1533 год. Я давно не видела снов, хотя совсем недавно изнемогала от пугающих образов. Возможно, дело было в том, что реальность казалась мне достаточно плохой, чтобы не мучить себя ещё и снами, или в том, что было настолько измотанной, когда ложилась, что спала без сновидений, и просыпаясь спустя пару часов, чувствовала себя словно только закрыла глаза. Но той ночью я видела сон: я шла по поляне, полной цветов, держа за руку моего сына Абдуллу; мы шли, пока путь нам не преградила река, неожиданно, по ту сторону берега, я увидела Ягмур, женщина протягивала руку моему мальчику и, к моему ужасу, ребёнок вырвался и побежал к ней, как бы сильно я не кричала, чтобы остался, последнее, что помню, как Ягмур повернулась и улыбнулась мне, удаляясь в туман вместе с моим сыном. – Абдулла! – Я резко села на кровати, скинув на пол лёгкое покрывало. Босиком, в одной сорочке, я побежала в комнату своего сына, напугав спящую на небольшой тахте служанку. Не обращая ни на кого внимание, я опустилась на колени около кровати сына — к моему ужасу, у ребёнка оказался сильный жар. – Нет, нет, нет, нет, нет, нет! – Шептала я.– Позовите лекаря! Живо ! Прибывшая в считанные минуты женщина дала мальчику лекарства и посоветовала сделать холодный компресс, на мой пристальный взгляд она только с сочувствием покачала головой. Я закрыла глаза, чтобы сдержать слёзы, угрожающие немедленно хлынуть из моих глаз, но я взяла себя в руки — последние часы сына не должны быть с плачущей матерью. – Уходите все. Слуги не посмели ослушаться приказа жены Султана и немедленно покинули комнату. Я вытащила из миски с водой мокрую ткань и положила на лоб сына, целуя его в тёмную макушку. – Мама? – Тихо проговорил мальчик.– Очень жарко. – Да, я здесь мой маленький принц.– Прошептала я, обнимая ребёнка.— Сейчас станет лучше, всё будет хорошо, мамочка рядом с тобой... – Ты расскажешь мне сказку? – Сказку? – Я улыбнулась, убирая слезинки с уголков глаз.– Конечно, я расскажу сказку. Слушай: в далёком царстве, в далёком будущем, где везде ездят очень быстрые кареты без лошадей, а в небе летают огромные железные птицы, на которых люди могут за короткое время добраться на другой конец света, жила была девочка, обычная девочка, любившая мечтать, но не ожидавшая ничего необычного от жизни, чем больше росла, тем меньше верила в необычные вещи. Но однажды она уснула и проснулась в богатых покоях, в окружении шёлка и злата, и рядом с ней был мужчина — король. Сначала она не верила, что правда могла оказаться в другом мире, но потом влюбилась в короля и стала королевой. У них появилось три мальчика, один краше другого. Однажды два старших уснули, чтобы оказаться в другом – сказочном – мире с фонтанами из молока, единорогами и яркой радугой. Оказалось, что это сказочное королевство, где им предстоит править. – Как раньше королева? – Да, мой дорогой. Королева очень грустила, что принцы уехали, но однажды пришёл черед уезжать и младшему принцу. Женщина плакала целыми днями, не желая его отпускать. Но потом пришли два старших принца и начали её уговаривать: в сказочном мире было три трона для каждого из братьев, и над каждым светило яркое солнышко. От каждого солнца зависело счастье жителей королевства. Не справлялись больше два брата без младшего с королевством. Тогда младший сын, услышав об этом, пришёл к матери и объявил, что не может оставить братьев, как бы сильно не любил свою мать, что его ждёт место, где он предназначен, где три брата — три ярких солнца — станут светом для других, а вместе с тем компанией и поддержкой друг для друга, обещал он приходить к матери во снах вместе с братьями. Сдалась королева и позволила сыну уйти. И стали три брата править сказочной страной, где никогда не было бурь и грёз, где под их началом царили мир и добро. – А что было с королевой? Она очень скучала? — Сонно спросил мой мальчик. – А королева осталась там, где должна была остаться. Но всякий раз, когда грусть накрывала её, она смотрела на солнце и видела в нём лица своих прекрасных сыновей. А иногда они приходили к ней во снах, крепкие сильные юноши, какими она всегда мечтала их видеть, потом с ними начали приходить их дети и жены. Возможно, если королева станет делать добрые дела, однажды и она сумеет переступить порог королевства и остаться рядом с сыновьями, греясь в лучах их солнца.— Я поцеловала сына и затянула тихую колыбельную, раскачивая из стороны в сторону, пока по моим щекам текли слёзы. – Не плачь, мамочка.– Сонно бормотал мой Шехзаде. — Не буду, мой дорогой, я не буду плакать... Я держала сына на руках до самого рассвета, когда его грудь перестала подниматься. Нежно целуя волосы мальчика последний раз, я хотела кричать, но не позволяла себе заплакать. – Мама не будет плакать, мой дорогой. Своё обещание впоследствии я постаралась сдержать, как бы сильно не хотелось выть от безысходности, но иногда срывалась и не помнила себя. Я словно застыла изнутри, исполняя ежедневный ритуал, но при этом чувствовала себя заводной куклой. Успокаивая детей, я тем не менее никак не могла смириться и дальше продолжать свой путь в надежде на лучшее. Потерять надежду легко, найти – куда сложнее.

***

Когда в сентябре 1533 года у Мустафы родился ещё один сын, Сулейман предложил нам с детьми поехать на церемонию наречения имени, вероятно в надежде, что я сумею прийти в себя в другой обстановке и рядом с сыном, по которому я так скучала. Признаться, соглашаясь на поездку, я сама надеялась на то же самое — в Манисе меня не преследовали бы везде воспоминания о младшем сыне, возможно, там я не стану на каждом шагу слышать его голос, возможно, там я смогу лучше сдержать последнее данное моему мальчику обещание,– не плакать.