В чужом теле

Сентябрь, 1533 год. По пути в Манису перед моими глазами проносились густые леса османских земель, пока я сидела в карете, устремив взгляд в окно. На моих коленях мирно спала моя младшая дочь Келбек-Нур, ощущение мягких курчавых волос ребёнка меня успокаивало и дарило некое умиротворение. Другие дети находились в ехавшей позади карете, но я просто не могла сделать над собой усилие расстаться с Келбек — она была последней ниточкой, соединяющей меня с безвозвратно потерянным сыном, к тому же после трагедии девочка страдала от ночных кошмаров, что было ещё одним предлогом держать её рядом. Я испытывала адскую боль всякий раз, когда смотрела в глаза дочери, идентичные глазам её брата, тем не менее прикладывала все усилия, дабы эти глаза внимательно следили за мной на протяжении дня, позволяла девочке спать в моей постели и рассказывала истории, пока она не засыпала, всю оставшуюся ночь вглядываясь в безмятежные черты ребёнка. Нет, она вовсе не была копией Абдуллы, но у них были общие черты и привычки, чего я никогда не замечала, пока оба ребёнка были рядом, тогда в глаза больше бросались различия. Келбек всегда была шумной, слишком энергичной, чтобы сидеть на месте, она говорила громко и чётко, предпочитала активные игры, её глаза всегда были настолько яркими, что создавалось впечатление, что в них горит какой-то огонь, который, казалось, ни один ливень не способен потушить, кожа девочки никогда не была такой бледной, какой некогда была кожа её бедного брата. И как раньше я могла не замечать тревожные признаки? Без конца я продолжала терзать себя, винить, что раньше не заметила, что с сыном что-то не так, несмотря на то, что понимала, насколько теперь бесполезны мои стенания, ведь они не способны вернуть моего мальчика. Я застыла, потерялась в бесконечных ледниках, в которые теперь превратилась моя душа, даже о детях заботилась автоматически, исполняя некий ежедневный привычный ритуал, вроде утреннего умывания или стакана молока перед сном, своеобразная иллюзия, обман зрения, будто я начинаю собирать себя после потери очередного сына, тогда как на самом деле истекала кровью среди осколков самой себя, онемев от дикой боли. Только заглянув в глаза трёхлетней Нур я чувствовала хотя бы что-то, и даже если это было болью, я не могла отказаться, потому что она напоминала мне, что я всё ещё жива и не превратилась в статую без малейших чувств и эмоций. Безусловно, я понимала, как человек куда более современный, нежели люди меня окружающие, что переживаю серьёзную депрессию, что нельзя воспринимать дочь исключительно как связь с погибшим близнецом, ведь я любила и люблю её, как отдельную личность, как и остальных своих детей. Почему же я невольно выделила девочку перед другими детьми, понимая, насколько не права? Они страдали ничуть не меньше, но мои утешения были настолько холодными, что я сама себе поражалась. Иногда я могла часами сидеть, глядя в одну точку, или плакать из-за пустяков, не говоря уже о том, что спала от силы несколько часов в неделю. Должно быть, именно потому Сулейман настоял на поездке в провинцию к Мустафе, когда родился наш очередной внук, ведь видел, насколько я сломлена внутри, как мне нужно сменить обстановку, ведь каждый уголок дворца напоминал про мальчика, которому так и не суждено отметить свой четвёртый день рождения. Некий внутренний подъём я испытала только когда взялась за проект новой больницы, которая будет посвящена моему сыну, пока шло строительство, мои люди начали выискивать прогрессивные умы со всех уголков света. Я хотела чего-то необычного, новых идей и их возможных решений, даже если они казались невозможными для умов населения этого времени. За своих потерянных мальчиков мне оставалось только молиться, но в стране, да и в мире, множество детей, которым ещё возможно помочь. – Госпожа, мы приехали. — Голос Гюльшах вырвал меня из размышлений. Оказывается, совершенно незаметно для меня прошло несколько часов, и карета готовилась остановиться. Даже Келбек давно не спала, играя с мягкой канарейкой, сшитой мною несколько месяцев назад, едва не выпрыгивая из окна, чтобы увидеть дворец. Вероятно, если бы не моя служанка, она бы давно упала, не умея сидеть на месте. «Да уж, ты великолепная мать. Твой ребёнок мог пораниться, пока ты очередной раз жалела себя! Может хватит, дорогуша?»– Язвительно отметил внутренний голос. Спешно поправив платье, я вышла из кареты. Первым делом в глаза мне бросился мой старший сын — крепкий и широкоплечий, его глаза смотрели прямо на меня, пока я спешно приближалась к нему, чтобы обнять. Как же сильно я скучала! За время своей скорби – к своему стыду — я почти не писала писем, будто забыла, что Мустафа пережил не меньшую трагедию,– потерял не только брата, но и собственного маленького сына. Я ругала себя за эгоизм, прижимаясь к плечу взрослого сына, пока слёзы сами собой текли по щекам. — Мустафа...– Мягко прошептала я. В какой-то момент я почувствовала, что ледяная корка немного треснула, я снова могла дышать, пусть даже это было по-прежнему сложно, возможно это произошло, пока я обнимала своего первенца, вспоминая первые дни моего пребывания в этой реальности, когда он был маленьким ребёнком, который задавал сотни вопросов на день и крепко обнимал меня всякий раз, когда возвращался с уроков, или в разгар игры, или долговязого мальчика, считавшего себя обязанным защищать меня и своих сестёр, чья рука всегда была рядом, когда я переживала потерю Ахмеда и Орхана, юношу, готового сражаться с Султаном за каждую мою слезу, а может это произошло, когда девочки бросились обнимать брата, или когда я подняла взгляд, чтобы осмотреть красочный сад и сравнительно небольшой уютный дворец, очень отличающийся от громадного Топкапы. В какой-то момент я почувствовала на себе взгляд Сулеймана и слегка улыбнулась: пусть даже не я проживала те воспоминания, что крутились в моей голове, а Гюльбахар, именно я ощутила явную ностальгию и какую-то надежду, что посетила меня впервые за долгое время.

***

Вскоре после приезда, как только мы немного отдохнули и привели себя в порядок, все собрались в комнате молодой матери, чтобы дать новорождённому сыну Мустафы,– это был первый ребёнок Шехзаде, которому имя давал лично сам Султан. Возможно, именно потому Фатьма выглядела даже более гордой, нежели возможно представить, в отличии от явно хмурой Эфсун. Мельком я подумала, что нужно будет тщательно расспросить Фидан-хатун, что происходит в гареме сына, однако эта мысль была второстепенной, мой взгляд был прикован к крохотному младенцу на руках Сулеймана. Я помнила это ощущение, словно весь мир исчез в тот момент, когда твой ребёнок издаёт свой первый крик, помнила вес крохотного извивающегося малыша на руках, эту приятную тяжесть. Нет более совершенной любви на свете, нежели любовь к своему ребёнку, она безусловна, мы рождаемся в семье и любим своих родных, но на самом деле не помним момент, когда их полюбили, и даже самая сильная любовь к мужчине ощущается совершенно иначе, чем мощный прилив светлой и невероятно сильной любви матери к своему ребёнку. – Твоё имя – Сулейман.– Услышала я сквозь молитвы бормотание Султана, замечая, как удивлён мой сын, как в его глазах вопреки всему появляется какая-то надежда, что отношения с отцом всё ещё не до конца испорчены. Я улыбнулась, будто бы говоря, что он может надеяться, но всё ещё должен быть осторожен. Я не могла отвести взгляд от малыша, словно в нём сосредоточена тайна жизни на земле в принципе, не меньше, ловила каждый его вздох, каждое движение невероятно маленького кулачка, представляя, как крепко эти крохотные пальчики способны сжать мой собственный палец. Как никогда прежде я мечтала снова почувствовать сопение новорождённого около своей груди, вновь привести в этот мир жизнь. Но могу ли я родить ещё одного ребёнка? В этом мире мне вскоре предстояло отметить свой тридцать четвёртый день рождения, казалось бы, не такой большой возраст, но в шестнадцатом веке считали иначе, к тому же, моё тело уже перенесло семь беременностей, после последних – особенно сложных – родов не было даже малейшего признака деликатного состояния. Да, я не особенно этого хотела, но даже если я всё ещё способна иметь детей, стоило ли рисковать своим здоровьем? Выживет ли этот пока не существующий ребёнок? Потеряв троих сыновей в отрочестве и ещё одного до его рождения, я невольно пришла к выводу, что судьба считает неуместным оставлять в живых моих мальчиков. Разве стоило очередной раз рисковать своим сердцем, пока оно по-прежнему кровоточит так сильно после последней потери? Я потеряла многое, но у меня был мой Мустафа, на которого я возлагала огромные надежды, Джихангир, любимый мною не меньше собственных детей, и три восхитительных дочери. Наверное, стоило сосредоточиться на них и не замышлять невозможного. Тем не менее моё сердце почти болело, стремилось любить ещё одного ребёнка. Может быть, я смогу хоть на мгновение не думать о потере Абдуллы, если вновь смогу почувствовать в себе новую жизнь? Может, стоит хотя бы помечтать? Впервые за долгие недели поздно вечером я уверенно поднялась с постели и направилась прямиком в комнату своего мужа. Я чувствовала холод от мраморных полов своими босыми ногами, но это только подтолкнуло меня продолжать идти, что-то чувствовать было приятнее отрицания всего мира или состояния застывшего ледника. – Махидевран? – Удивился Сулейман, отложив в сторону книгу.– Что-то случилось? – Почему что-то должно было случиться, разве я не могу просто составить вам компанию сегодня вечером? – Я бесшумно сбросила с себя ночную одежду и впилась в губы Сулеймана. Возможно жар наших тел мог растопить лёд, всё ещё скрывавший моё сердце? Я так хотела снова почувствовать себя живой, способной любить и получать удовольствие, способной улыбаться. Кажется, Сулейман был совсем не против, потому что очень скоро я потерялась в его прикосновениях, позволяя себе витать где-то в облаках. Разве мне должно было быть стыдно за желание просто чувствовать?