В чужом теле

Однажды в последние дни октября я велела накрыть обед в саду и позвать туда невесток — матерей моих внуков, а вместе с ними и Елену-хатун, которую Мустафа до сих пор не отказался считать своей невестой, вопреки моим уговорам. Айше-хатун, о беременности которой недавно узнал весь гарем (я помнила по канону, что у Хатун должна родиться девочка, которой дадут имя Нергисшах), я тоже приглашала, но девушка плохо себя чувствовала из-за недомогания, потому ей было позволено не приходить. Как никто, я знала, как может чувствовать себя беременная женщина в первом триместре, более того, вновь испытывала это состояние на своей шкуре, ведь недавно выяснилось, что я вновь забеременела. Сулейман очень обрадовался этой новости, мои дочки и вовсе взялись шить приданное для нового младенца, радуясь новому брату или сестре, а вот я не могла, как не старалась отпустить переживания. Хотя я втайне хотела родить ещё ребёнка после потери моего Абдуллы, до сих пор не отпустившей меня, тем не менее открытие принесло с собой и тревогу. А вдруг всё пойдёт не так? Как я могла быть такой безответственной, решив рожать очередной раз, когда последние роды были настолько сложными, что едва не рассталась с жизнью? На кого оставлю своих детей, если очередные роды окажутся фатальными? Потому-то я вернулась к приёму настойки, защищавшей от беременности, но слишком поздно, потому что хватило и пары ночей, чтобы в утробе зародился ребёнок. Теперь ничего не сделать, я бы ни за что не думала о прерывании беременности, тем более в шестнадцатом веке после аборта куда более вероятен летальный исход, нежели даже после родов! Меня не покидали плохие предчувствия, ночью я просыпалась от тревожных снов и не спала почти до утра, стояла около окна, кутаясь в плед, пока верная Гюльшах пыталась напоить меня тёплым молоком или травяным чаем, которые якобы помогали уснуть, что однако совсем не помогало лично мне. Между тем, переживала я не напрасно: беременность с самого начала оказалась тяжёлой, с сильным токсикозом, что я почти не могла держать во рту еды, обмороками и постоянной ноющей болью внизу живота. Повитуха пыталась меня успокоить, но в её глазах я видела явный вопрос: «А чего вы ещё ожидали-то от восьмой беременности в позднем возрасте?». Мои тридцать с лишним в шестнадцатом веке уже считались приличным возрастом для родов, это я тоже хорошо осознавала. Тем не менее, несмотря на плохое самочувствие, я таки встала тем утром с постели, чтобы пойти на обед, понимая, что есть много вопросов, которые мне нужно немедленно решить. Я собиралась не только лишний раз провести время с маленькими внуками, но и посмотреть, как складываются отношения между девушками,– ясно, что они далеко не в восторге друг от друга, однако я хотела своими глазами увидеть, чего можно от них ждать. Впрочем, я совсем не удивилась тому, что мне пришлось наблюдать: конечно, при мне никто не смел ругаться, однако взгляды девушек были куда красноречивее; главной зачинщицей всех споров оказалась Фатьма, которая только больше осмелела после рождения своего шехзаде. Ранее Калфа мне шепнула, что именно Фатьма стала причиной разлада между Эфсун и Мустафой. Случилось всё, когда Фатьма была беременна: фаворитка однажды слегла, якобы от отравления, а потом флакон с похожим лекарством нашли в стене около покоев Эфсун. Никто не смог доказать, что мать старших детей Мустафы повинна в отравлении, хотя Фатьма яростно на этом настаивала, только вот после этого между моим сыном и некогда любимой его фавориткой после этого случая "пробежала чёрная кошка". Почему-то я, даже до того, как Калфа привела некоторые доказательства, указывающие, что Эфсун к этому делу не причастна, не сомневалась, что именно Фатьма решила таким образом разрушить привязанность моего сына к старшей жене, как не сомневалась и в том, что именно она сыграла роль в самоубийстве несчастной Элиф и запугивании других наложниц в гареме. Но получилось иначе: Мустафа не обращал внимания ни на некогда любимую Эфсун, которая вся похудела и осунулась, как не старалась скрыть косметикой круги под глазами, ни на остальных женщин в гареме, но и Фатьму не замечал, его мысли заняла Елена, что, разумеется, сильно бесило Фатьму. Конечно, я понимала, что действия наложницы продиктованы тем, что она, как и любая другая женщина, хотела быть любимой, а она явно влюбилась в Мустафу, стремление к власти было не единственным, ради чего она боролась, однако эта девушка категорически мне не нравилась и я не собиралась просто смотреть, как она идёт по головам. Хотя насчёт Елены она таки права: как бы мне не хотелось, чтобы Мустафа был счастлив, а жениться на этой девушке он никак не мог. Жизнь сына куда важнее, нежели его прихоть, и не так уж он был влюблён в Елену, чтобы рисковать жизнью, потому его упрямство казалось глупостью вдвойне. Я столько усилий приложила в своё время, чтобы правильно воспитать сына, казалось бы, я добилась в этом деле успеха, но будучи уже взрослым человеком, Мустафа всё равно продолжал делать ошибки, если не те, от которых я его предостерегала, так другие. Наверное, неизбежно, что человек совершает ошибки, ведь невозможно всю жизнь прожить правильно, в чём я убедилась на своей шкуре: даже стараясь не совершать ошибки сериальной Махидевран, я всё равно не избежала своих собственных. Однако в сложившейся ситуации именно я оказалась между двух огней. Сулейман уже не раз высказывал мне претензии по поводу решения Мустафы, мой муж был недоволен, но тем не менее не давал шехзаде прямого приказа отослать эту девушку из гарема, ожидал, что именно я улажу проблему и был возмущён, что история затянулась. Но, как бы не сложилось с Еленой, а Фатьму пора было как следует поставить на место, только вот я опасалась, как бы она не открыла информацию, которая известна была ей про меня. Разговоры с девушкой не помогали, она отвечала почтительно и даже трусила иногда, однако от этого не переставала воплощать в жизнь задуманное. Неужели придётся таки пойти на крайние меры и избавиться от Фатьмы навсегда? Похоже, так и придётся сделать, как бы я не противилась всем сердцем столь варварским методам, если девчонка не угомонится, потому что рисковать открытием даже части своих тайн я никак не могла. Сулейман не глуп и легко может что-то заподозрить, а портить отношения с Султаном вовсе не хотелось, больше того – опасно, тем более между моим сыном и его отцом вдруг возник спор на одном из советов, что очень меня напугало, когда я узнала об этом от своих информаторов. Я понимала, что между двумя людьми не может постоянно быть всё ладно и порой возникают споры, однако Сулейман и Мустафа не были обычными отцом и сыном, а от настроения Сулеймана зависели человеческие жизни. Неужели Мустафа так и не понял этого? Сын обещал принести извинения Падишаху, однако тревожное настроение всё равно не покидало меня. Возможно, это обычная паранойя, однако знание того, как Сулейман поступил с сыном в истории и во вселенной сериала, куда меня и занесло, не помогало мне чувствовать себя безопасно. Тем более, именно на меня падало недовольство Сулеймана, что очень меня задевало и тревожило, потому что характер падишаха ухудшался с годами. Иногда мне казалось, что он любит меня, любит свою матушку и своих детей, а иногда – что любит он прежде всего самого себя и свою гордость. Меня невольно посещали мысли, когда я бывало бродила по саду или смотрела из окна с замирающим сердцем на "дружеские" битвы отца и сына на мечах или матраках, что первые предпосылки к казни Мустафы возникают именно в те моменты, когда опасность затуманивает некогда чистый взор Сулеймана, когда он чувствует в своём выросшем сыне конкурента, которого подсознательно боится и хочет уничтожить. Неужели этого не изменить? Султан останется самим собой и с годами будет только хуже, а абсолютная власть только ухудшит опасные стороны его характера, однажды он уничтожит даже самых близких людей и я ничего не смогу с этим поделать, более того – могу оказаться одной из этих жертв. Чем больше страха было в моей душе, тем больше он вытеснял любовь, отправлял в самые дальние закоулки. Я понимала, что свой выбор сделала уже давно: я выберу собственную жизнь и жизни моих детей. Пожалуй, Сулейман таки многое потерял вместе с Хюррем: не будет больше женщины, готовой отдать свою жизнь по одному его желанию, лишь бы не потерять его любовь. Я такой женщиной никогда не буду. Я старалась как можно больше времени провести с детьми и внуками, вдвойне занималась благотворительностью, постоянно спешила, будто знала, что время ограничено, словно сердцем чувствовала, что скоро произойдёт нечто такое, что очередной раз перевернёт мою жизнь. Прожив столько лет в этом времени я как-то невольно впитала привычки этих людей относиться к тревожным снам и предчувствиям вполне серьезно, как бы моя рациональная сторона не насмехалась над этим. – Елена-хатун, задержись, пожалуйста,– попросила я после сытного обеда, когда девушки уже засобирались уходить во дворец,– я хочу с тобой поговорить. Давай пройдемся по аллее. – Как хотите, госпожа,– кивнула девушка, держа однако голову прямо, до сих пор не усвоив многих правил гарема. Впрочем, может это и нравилось в ней моему сыну? Несмотря на любопытные взгляды слуг и других невесток, которых я тут же окинула строгим взглядом, явно запрещающем попытки подслушать наш разговор, мы вдвоём побрели по дорожкам между розами. Позади, однако на приличном расстоянии, шла Гюльшах, собирая цветы для букета по моему указанию. В какой-то момент я поморщилась, схватившись за живот, когда вернулась знакомая уже ноющая боль. – Госпожа, вы в порядке?– забеспокоилась девушка.– Может вам лекаря позвать? – Нет, всё в порядке,– махнула я рукой, через силу продолжая идти, поскольку ранее это помогало остановить судороги,– это сейчас пройдёт. – Вы уверены?– я услышала явное сомнение в голосе Хатун; она явно слышала в гареме сплетни по поводу моей тяжёлой беременности, как Калфы не старались закрыть рты неугомонным сплетницам, а в гареме невозможно было молчать: работают руки, наводя порядок в гареме или занимаясь рукоделием, а вместе с ними и языки, пока девицы делятся сплетнями. А чем ещё жить в закрытом пространстве! – Неважно, это не твоя забота,– отмахнулась я,– я хотела поговорить с тобой о другом, Елена. Мой сын продолжает настаивать, что возьмёт тебя в жены, ты, конечно, об этом знаешь. – Так решил Мустафа,– перебила тут же девушка, защищаясь, видимо думала, что я начну её стыдить и упрекать, или же угрожать. – Верно, так решил Мустафа,– подтвердила я спокойно, даже не делая замечания по поводу того, что она назвала моего сына по имени, чем явно удивила девушку,– иначе тебя бы здесь не было, Елена. Сейчас он увлечён тобой и готов многое для тебя сделать. Но ты подумай о том, что будет, если ты однажды станешь ему не нужна. – Он меня любит... – Это он сейчас так говорит. А сможешь ли ты поддерживать в нём эту любовь? Елена, я очень люблю своего сына, старалась воспитать его как можно лучше и горжусь тем, каким он вырос, но, как бы там ни было, это гарем и здесь никогда ни одной женщине не будет хорошо жить, если она потеряет расположение своего господина. Ваши чувства постоянно будут ставиться под сомнение, вокруг тебя с каждым годом станет появляться всё больше и больше соперниц, они станут угрожать тебе и твоим детям, которых ты можешь родить моему сыну, возможны скандалы, избиения, отравления и ещё много всего. Пока ты можешь отказаться, потом дороги назад не будет. Подумай, Елена. Посмотри на меня, каждый день я боюсь, хожу, как по раскалённым углям. Хочешь ли ты такой судьбы для себя? Подумай...– я хотела было сказать что-то ещё, но вдруг мои слова превратились в крик, когда резкая боль прошла по всему телу. Последним, что я видела, прежде чем потерять сознание, была лужа крови под моими ногами. А ещё было жжение в области груди: талисман, врученный мне Якубом-эфенди при нашей первой встрече, будто бы нагрелся, как кипяток на огне. Но у меня уже не было времени об этом задуматься, вокруг меня была темнота.

***

Проснулась я опять от ноющей боли внизу живота и первые мгновения вспоминала, что конкретно со мной произошло, придя к выводу, что скорее всего потеряла ребёнка, от того и эта боль. Хотя я догадывалась, что сложная беременность таким может окончиться, слёзы мимо воли жгли глаза. Я моргнула, в первые мгновения морщась от яркого света. Однако, осмотрев всё вокруг себя, я уже пришла в шок: я была вовсе не в Манисе, а в своих старых покоях в Топ-Капы, какими они были в начале правления Сулеймана. Что, чёрт возьми, произошло? Как я здесь оказалась? Превозмогая боль, я поднялась с кровати и подошла к зеркалу: из отражения на меня смотрело куда более молодое лицо, нежели я привыкла видеть. Я недоверчиво изучала своё отражение в зеркале, игнорируя боль в животе, а между тем я чувствовала, как по ноге течёт струйка крови. А на шее висел тот самый кулон в форме песочных часов, поблёскивая в лучах утреннего солнца. Не осознавая себя в этот момент, я громко и надрывно закричала.