В чужом теле

Пробуждение было тяжёлым. Первые мгновения я просто лежала с закрытыми глазами, не решаясь разлепить веки, всё вспоминала последние события, со мной произошедшие, прежде чем сознание покинуло меня. Я чувствовала под руками шёлк простыней и текстуру вышитых стеклярусом покрывал, обострённое обоняние сразу же почувствовало в воздухе нежный аромат жасмина, смешанный с ароматом только что потухших свечей и отдушкой каких-то трав, что доказывало, что я до сих пор в шестнадцатом веке. Только вот главный вопрос был не в том, в каком я столетии, а в том, в каком году я пробудилась. Хотелось убедить себя, что это был дурной сон, галлюцинация, должно быть, я потеряла ребёнка и лежала в отключке, а мой разум создал иллюзию, якобы я снова попала в самое начало правления Сулеймана. Не могла же я опять вернуться во времени, так ещё и не в двадцать первый век, откуда я изначально попала в эту реальность, а опять вернуться к тому, откуда начинала, потеряв всё, чего я добилась за долгие годы. А как же мои дети?! Что с ними? Нет, судьба не может быть так жестока! – Нет, нет, нет,– я металась на постели из стороны в сторону, упрямо отказываясь открывать глаза,– этого не может быть, это невозможно...– я пыталась убедить себя в нереальности того, что я могла очередной раз вернуться во времени, причём вернуться не в своё время,– а моё ли оно ещё? – а вновь вернуться к началу, где я только начинала свой путь как Махидевран. Как такое может быть? Стараясь успокоиться, я начала глубоко дышать. Должно было быть хотя бы одно рациональное объяснение, и его нужно было найти, а не предаваться бессмысленной истерике. Я открыла глаза и снова осмотрелась, после чего вынуждена была признать, что я действительно находилась в своих старых покоях в Топкапы, причём до ремонта: старая обивка на диванах, старые ковры, которые я в своё время велела отдать в вакф на благотворительность, кованые изысканные светильники, зеркало, некогда разбитое маленькой Ясемин, целёхонькое стояло в углу комнаты. Зеркало! Мне нужно было убедиться очередной раз, что это был не сон, и думать что теперь делать дальше! Превозмогая резкую боль внизу живота и стараясь не думать лишний раз о её причинах, я медленно спустила ноги на ковёр и босиком прошла к зеркалу, недоверчиво рассматривая своё отражение, я коснулась лица, будто проверяя, отобразятся ли эти движения в зеркале. Всё казалось иллюзией, ведь я снова видела перед собой молодое лицо двадцатилетней Махидевран, совсем юной и тонкой – пусть я и сохранила очень хорошую фигуру, но рождение семерых детей таки не прошло бесследно, с длинными волосами, которые не были окрашены хной и завиты щипцами по новой моде, как убеждали меня мои служанки буквально неделю назад. А было ли это? Неужели я правда вернулась во времени, выкинув на ветер почти пятнадцать лет своей жизни и борьбы за место под солнцем? – Госпожа?!– из комнаты служанок вышла изрядно взволнованная Гюльшах, мгновенно бросившись ко мне, чтобы поддержать под руку, вероятно считая меня слишком слабой, чтобы стоять самостоятельно.– Почему же вы встали с постели? Я...– служанка, тоже изрядно помолодевшая с тех пор как я видела её последний раз – относительно недавно, как мне казалось,– вдруг застыла, уставившись на мою шею. – Что происходит, Гюльшах?– вопрошала я, не понимая что именно настолько удивило женщину. Безусловно, у меня было множество причин удивляться, но у меня же на лице не написаны все мои тревоги, не так ли? Так что же настолько поразило Гюльшах? – Я не могу поверить... Это вы...– бормотала служанка себе под нос, а потом вдруг бросилась на меня и крепко обняла, чем изрядно меня удивила. Я не стала её отталкивать или отчитывать, но подобная фамильярность со стороны всегда уважительно ко мне относившейся Гюльшах безусловно меня изрядно удивила.– Это правда вы, султанша...– всё продолжала бормотать женщина, будто сама не верила своим глазам. – Да что происходит? Я не понимаю, Гюльшах! – В-ваша шея, госпожа,– заикаясь, наконец выдавила Гюльшах, и судя по всему служанке было очень сложно взять себя в руки достаточно, чтобы выдавить из себя нечто членораздельное,– к-кулон... Значит это действительно вы! Он говорил мне, а я не верила! Даже когда сама проснулась здесь, не верила! А он сказал: увидишь кулон на её шее – знай, что твоя госпожа вернулась, сказал, что вы обязательно вернётесь! – Кто "он"?– уточнила я, пытаясь найти смысл в путаных объяснениях служанки. Я бы решила, что с Гюльшах что-то не так, но замечание про кулон невольно зародило во мне некие подозрения. Неужели... Я тут же поспешила отвергнуть абсурдные предположения. Но и со мной происходило такое, чего с человеком обычным, среднестатистическим, произойти элементарно не может, потому чему мне удивляться?– Объясни понятнее, Гюльшах...– потребовала я, поморщившись от боли в какой-то момент, стоять было тяжело из-за ноющей боли внизу живота. – Якуб эфенди, госпожа, а кто же ещё?– ответила Гюльшах, вскоре вытаскивая из потайного кармана платья талисман, отдалённо чем-то похожий на тот, что носила на шее я сама, от чего я невольно сжала собственный кулон, вспоминая жжение в груди, прежде чем потерять сознание в саду.– Я тогда ему не поверила, думала лжёт, разозлилась, что он так порочит вашу память, но он сказал: всегда держи при себе этот кулон и однажды встретишь снова свою султаншу, помни – сказал он – как увидишь похожий кулон на шее своей госпожи, тогда будь уверена, что это и есть твоя Махидевран-султан! И он не солгал! А я не верила, даже когда проснулась снова молодой, вы даже отругали меня, а я не могла взять толк, как такое возможно... Но когда я увидела вас с этим украшением на шее...– Гюльшах покачала головой.– Это же вы правда, госпожа? – Зависит от того, что ты имеешь ввиду,– ответила я после нескольких минут молчания, пребывая в полнейшем шоке. Получается, я не сошла таки с ума и всё это было, раз Гюльшах помнит предыдущую реальность?! – Вы – законная жена султана Сулеймана, его Хасеки, мать семерых его детей, вы...– начала было говорить Гюльшах, если бы я не шикнула на неё, умоляя быть тише, ведь и у стен в этом дворце есть уши. – Это я,– кивнула я Гюльшах, мысли были очень спутаны, и я никак не могла взять толк, что всё это происходит реально: абсурдна одна мысль о том, чтобы попасть в другую реальность, совершенно другое и незнакомое для тебя время. Но прожить пятнадцать лет в этой самой реальности, иметь детей и внуков, добиться не только уважения в народе и гареме, но и расположения Султана, став едва ли не единственной его женщиной, чтобы потом вдруг проснуться в самом начале пути – ещё больший абсурд!– Как же такое возможно?!– закричала я, не владея собой, заливаясь горькими слезами, и неизвестно, когда я бы успокоилась, если бы не очередной спазм внизу живота.– Ах...– невольно сорвалось с моих губ, и Гюльшах поспешила взять меня под руку. – Султанша, прошу, ложитесь в кровать, вам нельзя долго стоять, лекарша же предупреждала... – Что произошло?– только и спросила я устало, позволяя Гюльшах уложить меня в постель и удобно устраиваясь, опираясь на высокие подушки. – Не знаю как и сказать, госпожа,– неловко замялась служанка, опуская взор. – Ну так скажи прямо, если не можешь иначе, мне нужна правда,– резко отозвалась я. – Госпожа, когда я проснулась здесь, в этом времени, ещё молодой, я поняла, что Якуб тот ещё шайтан...– видимо, Гюльшах с трудом до сих пор понимала что с ней произошло. Да и удивительно ли? Ничего не понимаю я – женщина из двадцать первого века, Гюльшах же обычная служанка из начала шестнадцатого века, не ведающая, что её жизнь – это сериал двадцать первого века!– Я проснулась в Манисе, когда только-только родился наш шехзаде Мустафа, я молчала и старалась ничего не менять, честно, Якуб меня предупредил не вмешиваться никуда, но я не могла упустить возможность попробовать избавиться от Фюлане-хатун, я же помнила, сколько неприятностей она вам принесла... – Говори прямо, Гюльшах,– тяжело вздохнула я.– Фюлане жива-здорова и мать главного шехзаде?– предположила я худший из вариантов, думая о том, что теперь мне придётся бороться не только с восходящей звездой Александры-Хюррем, но и с коброй Фюлане, которая не станет ждать взросления моего сына, чтобы ему навредить. И будут ли у меня силы на это?! – Нет, госпожа,– покачала головой Гюльшах,– ни Фюлане-хатун, ни её шехзаде, она отравила себя и сына, когда все узнали про её намерения отравить сыновей наследника и ринулись в её покои... А вот Гюльфем-хатун до сих в милости султана Сулеймана, и её сын тоже...– служанка опустила глаза.– И русская рабыня предстала перед Падишахом и получила новое имя – Хюррем, я тоже никак не смогла помешать... Сегодня утром пришла в гарем, словно госпожой уже стала, и объявила, что приняла ислам! И даже осмелилась шербет рабыням раздавать, хотя вы только этим утром...– Гюльшах запнулась и поспешила исправиться, хотя я заметила её оговорку.– Благо, Дайе-хатун сразу же пришла и поставила эту выскочку на место! – Значит сын Гюльфем жив, Мустафа только второй наследник, а Хюррем уже попала в покои Сулеймана и добилась его расположения...– раз за разом Гюльшах кивала.– А что случилось со мной? – Госпожа, я... – Говори, Гюльшах! Я же всё равно узнаю! Ты же не хочешь, чтобы другие сочли меня безумной?!– у меня было предположение, которое я тут же поспешила озвучить, вспоминая оригинальное начало сериала и свои немного туманные воспоминания от пробуждения здесь.– Я была беременна и потеряла ребёнка, не так ли? Голос мой был спокойным, словно меня ничего не заботило, внутри же я сходила с ума. Думы о потерянном, о том, что мне придётся заново пройти весь этот путь, а ещё то, что я будто бы второй раз потеряла моего Ахмеда (ведь именно им была беременна прежняя Махидевран, когда я в прошлый раз очутилась в османском дворце), не давали мне покоя ни на минуту. Но что толку от слёз? Днями я стану изображать благость и поддерживать видимость поведения султанши, одинокие ночи – время стенаний, когда можно отпустить себя. Но так или иначе, нужно узнать, с чем мне следует иметь дело, поскольку это теперь моя жизнь. Удивительно, как может перевернуться жизнь в одно мгновение... – Да,– потупила глаза Гюльшах,– я пыталась вас успокоить, правда, госпожа, но вы ни в какую не хотели... Всё шло совсем не так, как было раньше, я просто запуталась...– здесь я невольно усмехнулась, вопреки своему состоянию: конечно же Гюльшах не могла успокоить "меня", это же была не я, а Гюльбахар – так я величала свою предшественницу, и она не в состоянии была успокоиться, всецело отдаваясь страданию, даже когда это вредило в первую очередь ей. – Я поняла,– быстро кивнула я.– Только не говори мне, что вся эта истерика была из-за изумрудного кольца...– Гюльшах вновь опустила взор и я тяжело вздохнула.– Час от часу не легче! Не только потерять дитя, так ещё и опозориться перед Валиде-султан!– с досадой посетовала я. – Не переживайте, Валиде-султан вас любит... Хотя и поставила вам в пример Гюльфем-султан, султанша сама вас обучала и знает, что к Гюльфем наш Падишах уже охладел, она захочет оставаться с вами в хороших отношениях! – Он так же легко может охладеть и ко мне, особенно если Хюррем уже свила свои сети...– я как никто знала, чего на самом деле может добиться рыжеволосая, если позволить ей проникнуть в сердце султана, что судя по всему уже произошло.– Придётся как-то с этим разобраться...– пробормотала я.– А теперь подойди ко мне ближе и расскажи мне, что было там...– я запнулась на мгновение.– Что было, когда меня уже не было? Что стало с моими детьми? С Сулейманом? Садись и расскажи мне... Следующие полчаса я слушала в подробностях хитросплетения судеб людей, с которыми бок о бок прожила пятнадцать лет, включая и своих детей. Стоило ли говорить, что потеря супруги и матери стала тяжким бременем для Сулеймана – впрочем, здесь я была приятно впечатлена, не стоило скрывать,– и моих детей? Сулейман отбыл из Манисы в глубокой депрессии и велел гарему месяцами держать траур, тем более прошло недолго времени, когда небеса призвали к себе и Айше Хафсу, не выдержавшую столь тяжких вестей. Управляющей сделали Гюльфем. Отчаявшийся султан отбыл в поход, оставив регентом Мустафу. Вопреки тому, что в душе наследника была зима, склоки в его гареме не прекращались. Фатьма добилась своего и избавилась от Эфсун, выдав всё за несчастный случай, но вскоре девушка была наказана куда тяжелее – её сын заболел оспой и малыша не смогли вылечить; не выдержав такой лихой доли Фатьма повесилась, когда её решили сослать после нападения на беременную Айше-хатун. К тому времени как наложница родила здоровую девочку, получившую имя Нергисшах, она осталась единственной женщиной Мустафы, ей же передали на воспитание Ахмеда и Айше – детей Эфсун, которым она заменила мать, однако это не купило ей любви наследника. Вместо этого мой сын увлёкся девушкой по имени Румейса и выделил её среди других, дал отдельные покои и слуг, а ещё – право на ночь четверга, вопреки тому, что Хатун никак не могла подарить ему ребёнка, пока одинокая Айше тихо сидела в своих небольших покоях, занимаясь воспитанием троих детей Мустафы. Тем временем годы шли, дети росли, а Султан вернулся из похода, встретив подросших сыновей и дочерей. Мустафа вновь отправился в Манису, а в гареме Сулеймана тем временем появилась новая фаворитка – Фирузе, на время захватившая внимание Падишаха. За следующие годы персидская невольница подарила Падишаху шесть детей, но только одна дочь – Кая Махфируз – пережила младенчество. Вопреки этому Султан задумался о никяхе, но тогда же всплыло истинное происхождение Фирузе (к моему удивлению, это произошло стараниями Гюльфем) и Падишах не простил любимицу, уже привычно передав маленькую дочь Фирузе на воспитание Гюльфем. Время шло и уже вскоре сыграли тройную свадьбу: Айшель стала женой Мимара Синана, Ясемин по любви вышла за Ташлыджалы Яхью-бея, поселившись рядом с любимым братом, Михримах же избрала в мужья – к моему удивлению – Ибрагима, к тому времени лишившегося жены в лице Хатидже. Третьей моей дочери годы спустя было суждено стать женой Султана Марокко и матерью троих его сыновей. Вероятно, когда Михримах выбрала в мужья Ибрагима, девчонка надеялась получить поддержку Великого Визиря и в будущем посадить на престол своего брата Джихангира, но соблазнить Ибрагима у неё не получилось. На деле же скорее Ибрагим унял пыл девчонки, тайком же жил на две семьи, заимев потомство от Нигяр-калфы, которую для вида додумался выдать замуж за своего собственного брата Нико. Михримах об этом знала, однако и сама не могла отличать мужа от его близнеца, потому ничего не могла предъявить отцу. Мустафа стал Султаном в 1546 году, что было важным изменением в сравнении с каноном. Мой сын оставил всех своих братьев в живых, но если Джихангир вопреки всему оставался верным брату, стал одним из главных его советников (к тому времени соединив себя браком с тихой и милой невольницей Дефне и став отцом трёх милых султанш), приёмные сыновья Гюльфем оба подняли восстания и поплатились за это – были ослеплены и отправлены в Эдикуле. При этом Мустафа остался благородным и остался верным клятве никогда не отбирать их жизни, за что получил ещё большую верность и любовь своего народа. Несмотря на эти восстания, Гюльфем не только сохранила уважение и богатство, и удачно выдала замуж своих дочек, но и получила эквивалент титула Валиде-султан, управляя гаремом и при Мустафе. Хотела бы я узнать больше, но Гюльшах уже не суждено было увидеть ни последующие годы правления Мустафы, ни финал борьбы за сердце султана между Румейсой, Михринисой и Нурбану. – Дорогу! Султан Сулейман Хан Хазрет-Лери!– прокричал глашатай и сердце у меня упало в пятки. Неужели мне нужно вновь посмотреть в глаза молодому Султану Сулейману?