В чужом теле

Когда в гареме стало известно о моей новой беременности, радостная Валиде-султан велела немедленно устроить весёлый праздник: невольницы устроили танцы под зажигательные мелодии, на медных подносах слуги разносили разнообразные угощения: шербет и ароматный салеп, лукум на разные вкусы и пышные фруктовые пышки, с балконов сыпались целые "звездопады" золотых и серебряных монет, что сопровождалось радостным смехом рабынь. Пожалуй, этих девушек радовал любой праздник, а после отъезда Султана в поход увеселений практически не было, будни девушек состояли из одних только занятий и работы, прогулки по саду и те были ограничены во времени и строжайше нормированы. Заручившись поддержкой Валиде, я от своего имени пожаловала невольницам подарки и отдельно внесла кругленькую сумму на благотворительность: на эти деньги должны были построить общественный фонтан в бедном районе столицы и закупить лекарства для больницы при вакфе Хафсы-султан, в тот же вакф я отправила сундуки с одеждой, что я столь усердно мастерила одинокими вечерами. Для детей – Мурада и Мустафы – устроили отдельное увеселение – театр теней, и оба были увлечены разворачивающимся спектаклем, пока мы – главные женщины гарема – восседали на расшитых подушках, наблюдая за праздником. Мне было отведено почётное место в гареме и каждый считал нужным подойти и поздравить меня с грядущим прибавлением, и подарить какую-то мелочь – вышитый платок или милый оберег для будущего ребёнка. Хафса-султан пожаловала мне подвеску с крупным рубином, Хатидже – мои любимые духи в дутом флаконе из венецианского стекла с россыпью драгоценных камней и прелестную ткань нежно-розового цвета, Гюльфем – милую брошь в форме розы. Каждую из женщин я радушно поблагодарила, в душе весьма удивляясь спокойствию Гюльфем: она либо безупречно умела держать себя в руках, либо ей впрямь не было дела, что она забыта Султаном и другие женщины рожают ему детей. Что-то не так было с Гюльфем, даже в сравнении с первой реальностью, где мне пришлось жить, а может у меня просто началась паранойя – не мудрено с учётом того, что творится в моей жизни, потому я решила не забивать себе лишний раз голову: если она что-то планирует против меня, мои шпионы об этом непременно доложат, если нет – это тем более не моего ума дело. Постепенно редеют ряды рабынь, желающих поздравить меня, последней подходит Мария-Гюльнихаль, протягивая мне красиво вышитый детский чепчик, я приветливо улыбаюсь и даю девушке пару золотых монет, краем глаза замечаю, сколь тяжёлым взглядом окидывает свою дрожащую подругу рыжеволосая фаворитка. Одна лишь Хюррем стоит в сторонке и даже не думает меня поздравлять, что уже становится заметным. Рабыни начинают шептаться между собой, Валиде-султан недовольно хмурится, но молчит, я ловлю взгляд крайне возмущенной Гюльшах и едва заметно качаю головой, велю не обращать на Хюррем внимания, ранее я уже сообщила своей служанке, что не намерена преждевременно избавляться от Хюррем, и пусть она была отнюдь не в восторге, однако мой приказ не нарушит, уж этому я её научила хорошо. Однако мой запрет вовсе не распространяется на Айше-хатун, что предельно громко обращается к рыжеволосой: – Хюррем-хатун, а ты разве не хочешь поздравить нашу госпожу с беременностью? Разве не рада, что у Повелителя будет ещё один наследник? Я с трудом сдерживаю тяжёлый вздох от столь очевидной провокации со стороны невольницы, однако Хюррем уже кипит, я вижу это по лицу девушки, что совершенно не умеет держать свои эмоции под контролем – и в моих интересах, чтобы она научилась этому искусству как можно позже. К моему удивлению, рыжеволосая не бросается сразу на Айше-хатун, не обзывает последними словами, а лишь молчит, будто задумавшись. Неужели прошлые посиделки в темнице чему-то её научили? – Я просто не понимаю,– отвечает наконец Хюррем после длительной паузы. – Не понимаешь смысл праздника?– нежно вопрошает по-прежнему наивная и ещё не ожесточенная жизненными невзгодами юная Хатидже.– У нас так принято, Хюррем-хатун, когда в семье радость – мы устраиваем праздник, а ещё молимся за дитя и благодарим Аллаха за ниспосланную нам милость. Таков обычай. – Нет,– качает головой Хюррем, похоже отнюдь не собираясь воспользоваться дружеским участием Хатидже и выйти из неловкой ситуации, славянка уверенно и с неким вызовом продолжает,– не понимаю к чему такие почести для неё. Прошлый её ребёнок умер задолго до рождения, ушёл вместе с кровью, где гарантии, что и с этим не приключится того же? Тогда всё это напрасно, только лишние траты в военное время. Очевидно же всем, что Махидевран не способна рожать здоровых сыновей. По гарему прокатился возбуждённый рокот голосов шокированных девушек, тревожно между собой переглянулись Хатидже и Гюльфем. Я цепляюсь руками в подушку, все мои усилия направлены на поддержание невозмутимого выражения лица, кажется, ещё мгновение и я не сдержусь и таки расцарапаю лицо этой наглой девице. Однако Валиде опережает меня и резко поднимается, отчего Александра наконец чуть сьеживается под строгим взглядом: – Какая наглость!– резкий тембр голоса свекрови перекрывает рокот голосов в помещении.– Ты что о себе возомнила, а, Хатун? Решила, раз мой сын один раз тебя почтил своим вниманием, так тебе сразу же всё можно? Ты не имеешь никакого права оскорблять мать шехзаде, и особенно в моём присутствии! Немедля проси прощения у Махидевран-султан! Слышала приказ, негодная?! Следовало оценить смелость Хюррем, любая другая наложница вероятно испугалась бы и пошла на попятную, хотя её репутация в любом случае уже была бы подмочена в глазах матери Султана. Однако Хюррем стояла на своём. Впрочем, я не знала стоит это называть смелостью или глупостью. Неужели довольно таки неглупая девушка не могла осознавать, что столь вызывающее поведение недопустимо в этих местах? А может именно этим она привлекла Сулеймана? Можно назвать её поведение невоспитанностью, однако Султан вполне мог счесть это признаком искренности девушки. – Я могу извиниться перед вами, госпожа, но перед ней – не стану,– отвечала Хюррем уверенным тоном, несомненно желая меня уязвить, но я не поддавалась и этим только больше распаляла наложницу.– Разве подобает извиняться за правду? Если она мать шехзаде, ей постоянно нужно притворно улыбаться и делать вид, будто она мне нравится? Совсем скоро я сама буду здесь госпожой, а её выгонят из дворца! И вам всем лучше дружить со мной, потому что Султан Сулейман любит меня и только меня, он выгонит всех, кто будет меня обижать! – Хюррем, что ты делаешь?– едва не стонала напуганная Мария. Невольница подалась вперёд и упала на колени перед матерью Падишаха.– Умоляю, госпожа, простите её, она не в себе, не обращайте на неё внимания... – Встань, Хатун,– велела уже изрядно раздражённая Хафса-султан,– пусть твоя подруга сама отвечает за свои слова. Итак, Хюррем-хатун, даю тебе последний шанс, ты собираешься извиняться?– женщина пристально смотрела на непокорную наложницу сына, что продолжала молчать, вызывающе подняв голову.– Понятно,– кивнула Айше,– в таком случае ты сама сделала свой выбор. Стража, уведите эту неверную! Всыпать ей десяток плетей и в темницу, пока не образумится и не попросит прощения! – Отпустите меня!– Хюррем яростно врывалась из рук двух прислужников, им приходилось буквально тянуть наложницу вопреки её воле.– Вы не имеете права! Султан Сулейман всех вас накажет! Меня нельзя трогать, я – Хюррем-султан, меня так сам Сулейман назвал! Отпустите, ироды! Вы заплатите, вы все заплатите! Не стоило и говорить, что после этого выступления Хюррем праздник был окончательно и бесповоротно испорчен. Пусть танцы и продолжались, но уже не было атмосферы праздника. И пусть Хюррем очередной раз опозорилась и оказалась в темнице, пусть она упала ещё ниже в глазах матери Сулеймана, она никуда не денется и как только Султан вернётся из похода, поспешит пожаловаться на плохое с ней обращение. А вдруг Сулейман ей поверит и решит возложить всю ответственность на меня? Стоило вспомнить историю с изумрудным кольцом, чтобы понять, что Султан отнюдь не всегда видит ситуацию так же, как видят её остальные, вполне в его духе будет оправдать Хюррем за её хамство и ополчиться на меня. Нет, нельзя думать об этом! Нужно сохранять спокойствие ради младенца в моей утробе, на сей раз ребенок должен родиться, и родиться сильным и здоровым, тогда и Султан будет благосклоннее ко мне, тем более, в случае чего я всегда могу оправдаться, что я не имела никакого отношения к заточению невольницы в темнице, приказ отдала Валиде-султан, а я не сказала ни слова – тому есть множество свидетелей. Можно ли обвинить меня в этом?

***

– Какая наглость!– возмущалась Хафса-султан на следующее утро, когда мы с ней разделяли завтрак.– Она мне ещё и угрожает! Видите ли, мой сын накажет меня за плохое с ней обращение! Нахалка, прямо в глаза мне об этом заявила! Как будто мой сын станет так оскорблять меня ради какой-то рабыни! Может ли блоха угрожать ястребу?– хмыкнула женщина, и я предусмотрительно не стала напоминать матери Сулеймана, что однажды он уже выбрал Хюррем вместо неё, и тогда девушка всего-то пару часов посидела в подземелье, Айше и сама отлично об этом помнила, я в этом была полностью уверена: Сулейман и его мать похожи своей гордостью, ни один из них не забудет прямого оскорбления. – Вы совершенно правы, госпожа, похоже эта наложница совсем не думает прежде чем говорить. Что с неё взять? Все уже привыкли, что Хюррем-хатун говорит не думая и постоянно кричит, стоит ей не угодить,– кивнула я женщине, отлично зная, что именно этого она от меня и ждёт. Подвинув к себе расписное блюдо с симитами с хрустящей сладковатой корочкой, щедро посыпанной кунжутом, что отлично сочетались с вялеными оливками и мягким козьим сыром, что уже были на моей тарелке, я попробовала выпечку и едва не прикрыла глаза от удовольствия: турецкая кухня никогда не разочаровывала меня, а Шекер-ага был мастером своего дела. Добрейший повар даже шёл у меня на поводу и готовил то, чего он знать не знал – чаще всего это были блюда, которые я любила, пока жила в двадцать первом веке, принимая это за причуды беременных, однако даже он не мог возразить против того, что горячий шоколад под взбитыми сливками – крайне вкусное лакомство. – Я не собираюсь привыкать к наглости наложницы, если она не умеет вести себя как положено, значит ей не следует жить в этом дворце!– категорично отрезала Айше-Хафса. – У вас есть какие-либо соображения насчёт этой Хатун, госпожа?– осторожно спросила я, хотя уже знала какие планы у женщины на Хюррем. Вот только ничего у неё не получится, поскольку девушка окажется беременной. Конечно, хорошо, окажись, что в каноне Хюррем забеременела в одну из тех ночей, что здесь были отведены мне, а теперь нет никаких преград для её брака, но это было бы слишком хорошо. К тому же, я уже решила для себя, что лучше пока иметь известную соперницу в лице Хюррем, нежели непонятную девицу, о которой я не буду знать ничего, потому пока Хюррем не перейдёт черту и не вынудит меня действовать против неё, я попытаюсь смириться с её существованием, как и с существованием Гюльфем,– в любом случае у Султана вряд ли может быть одна единственная женщина, и к этому следовало давно привыкнуть – главной моей задачей было, чтобы меня он выделил среди других, дабы вернуть прежний титул прежде всего ради будущего моих детей. – Сыну Лалы Касыма-паши давно нужна жена, Паша уже не раз мне намекал, чтобы я подобрала подходящую девушку! Батур-бей человек хороший, эта девица, Аллах мне свидетель, недостойна этого юноши, однако именно он станет её супругом. Батур-бей молод и из хорошей семьи – не могу же я выдать фаворитку самого Падишаха неизвестно за кого, иначе пошатнется престиж султанского гарема как такового, однако молодой человек служит в провинции и увезёт эту Хатун подальше от столицы, Иншаллах, после этого в гареме воцарится мир и гармония! – Иншаллах, госпожа,– согласилась я, не добавляя, что мир и гармония в принципе являются антонимами слова "гарем", что во дворце, где сотни женщин борются за одного мужчину, невозможно всегда поддерживать мирные отношения между всеми жёнами Падишаха, пожалуй, Айше и сама об этом отлично знала, однако при этом продолжала видеть в своей голове идеалистическую картину жизни гарема своего сына, не мне было возражать и тем самым портить отношения со свекровью, всё же Хафса-султан всегда была одним из главных моих сторонников, даже во времена размолвок с Сулейманом она не злилась на меня долго и готовила как свою приемницу, и я очень хотела бы поддерживать ту же модель отношений, что мне удалось в прежней реальности, и здесь.– Вы как всегда мудры и бесспорно знаете как лучше, вы очень милостиво отнеслись к этой наглой, невоспитанной Хатун, когда по всем законам гарема её могли бы если не казнить, то продать на невольничьем рынке за столь хамское поведение. Хюррем повела себя ужасно! Однако, меня кое-что беспокоит, могу ли я поделиться своими соображениями с вами, Валиде? – Говори, Махидевран,– одобрительно кивнула женщина.– Что тебя беспокоит, дорогая? – Безусловно, замечательно будет выдать замуж эту наложницу, все мы выдохнем с облегчением, когда Хюррем-хатун уедет из гарема и перестанет испытывать наши нервы. Но Хатун провела столько ночей с Повелителем до его отъезда... – На что ты намекаешь?– нахмурилась Хафса. – А вдруг она беременна?– задала я вполне здравый вопрос, которым почему-то не задалась мать Сулеймана.– Будет нехорошо, если предполагаемый наследник Падишаха родится бастардом какого-то бея. И зная Хюррем, даже не будучи беременной, она может солгать и козырять своим положением, так и сорвёт свадьбу, а ведь жених наверняка захочет увидеть будущую супругу... Как бы она нас не опозорила... – Ты права, Махидевран,– кивает наконец Айше, очевидно оценив все "за" и "против" моего предложения,– так будет правильнее всего. Не знаю, показалось ли мне, однако я отчётливо услышала в голосе свекрови одобрение: вероятно, в её понимании только настоящая султанша способна переступить через себя и поступить правильно, вместо того чтобы избавиться от крайне надоедливой соперницы. Тем же вечером в темницу к Хюррем отправили повитуху, а уже спустя очень недолгое время Гюльшах принесла мне вести, что видела как слуги под руки вели русинку обратно в комнаты для фавориток. На утро весь гарем облетела "горячая" новость: Хюррем-хатун скоро родит ребенка, наложница беременна от Падишаха, никто не отправит её прочь из дворца, не продаст на невольничьем рынке, все её провинности будут забыты, поскольку дитя династии в животе Хатун неприкосновенно. Для меня беременность Хюррем отнюдь не была секретом, но при этом я не могла скрывать от себя самой, что испытала разочарование. И можно ли меня в этом винить?

***

Время летит с бешеной скоростью. День за днём, неделя за неделей, а вместе с течением времени растёт и дитя в моём животе, отзывается толчками, объявляя о своей силе, что меня обнадёживает. Я стараюсь не думать лишний раз, что в прежней реальности этого ребёнка у меня не было, не думать что это значит,– это я не в состоянии контролировать и даже понимать. Я провожу время с Мустафой, принимаю трапезы с родственницами, а в свободное время совершенствую свои навыки в музыке, хожу в библиотеку. Платон, Плутарх, Геродот, Сапфо и Сократ скрашивают мои будни, я погружаюсь с головой в исторические труды, нежные элегии и полные сарказма эпиграммы. Кроме того я много шью и вяжу, хотя не особенно люблю это занятие: детские одежки и пинетки, рубашки для Мустафы, бесчисленные вещи на благотворительность. Сулейману я тоже вышиваю сорочку "испанской" вышивкой и вопреки своим опасениям и отправляю вместе с очередным письмом. Часть послания я тщательно вывожу на латыни, поскольку ранее Султан интересовался, как продвигается моё обучение этому языку. В ответ я получаю пространное письмо и подарки: полную шкатулку редкого розового жемчуга и чудесный сборник в богатом переплёте на латыни венгерского поэта Яна Паннония. К нему прилагается послание, я читаю его тщательно, несколько раз, особенно мне греют душу поэтичные строки: «Я страстью сбит с пути. Брожу я, как в пустыне. Заботам нет числа. Мне ничего не снится. Моя душа больна. Но если кровь остынет, Твой взгляд меня спасет, любимая Царица! Я сердцем ощутил всю грязь, весь стыд гордыни - Чем выше возношусь, тем больше грех вершится. Кто щедрость сохранил? Кто благороден ныне? Лишь ты, моя любовь, лишь ты, моя Царица! И все же в мире лжи, где рушатся святыни, Я верю: свет придет, и нежность возвратится. Я горевал вчера. Кем я утешусь ныне? Тобой, моя любовь, тобой, моя Царица Не спрашивай Меджнуна о любви: он очарован. Не надейся, что тайну откроет тебе Ферхад: это только сказка. Спрашивай меня о знаках любви - я расскажу тебе. Милая моя, станешь свечой, а твой милый – мотыльком…» Неужели он действительно думал обо мне, когда писал это? Если так, значит я могла выдержать растущий живот Хюррем и то, что эта невыносимая девушка ведёт себя с каждым днём всё более нагло и вызывающе. По началу, когда её только освободили из темницы, она отлёживалась в своей комнате, выздоравливала, приводила себя в порядок, а потом начала вести себя будто была хозяйкой гарема. И если к Гюльфем она хотя бы формально проявляла некое почтение, а с Айше Хафсой и вовсе держалась как самое смиренное создание на свете, по отношению ко мне она отнюдь не придерживалась того же правила. Я приняла решение просто не замечать её, тем более, в какой-то степени такое поведение Хюррем являлось комплиментом, значило, что меня она считает своей главной соперницей. – Госпожа, не лучше ли было от неё избавиться?– шепчет мне Гюльшах после очередного скандала, что произошёл в гареме в день приезда торговки тканями.– Мы же знаем, что она принесёт нам кучу проблем. – Именно,– кивнула я,– а что принесёт нам другая Хатун – не знаем. Думаешь, есть мало подобных Хюррем, и даже гораздо хуже? Огромное множество, каждая из них не захочет соперничества. И я попаду в ловушку, если не усмирю свои желания и не привыкну, что у Султана всегда будут другие женщины. Не хочу об этом говорить,– я касаюсь живота, ребёнок активно двигается, будто ощущая мою тревогу. – Как прикажете, госпожа,– кивает Гюльшах. – Я же уже говорила тебе звать меня просто Махидевран, когда мы одни в покоях. Неужели это так сложно, Гюльшах? После всего, что мы пережили бок о бок... – Но как же так, госпожа?– очередной раз качает головой с отрицанием моя служанка.– Я не могу звать вас, будто я вам ровня. Нет, упаси Аллах так вас оскорбить...– я качаю головой, но решаю промолчать.– Собственно говоря, есть ещё одна интересная новость... – И что же опять натворила Хюррем? – Это новость не о Хюррем-хатун, госпожа. – Неужели? Я уже заинтригована, не томи же, Гюльшах,– я открываю взор от своего шитья. – Гюльфем-султан кому-то регулярно пишет письма. Не Повелителю, но это и не письма Хатидже-султан к Хранителю покоев,– заранее предчувствуя мой вопрос добавляет Гюльшах.– Мне пока не удалось узнать, кому она пишет, но я непременно узнаю. Будут ли указания на этот счёт? – Просто наблюдай. Я не собираюсь ни на кого нападать, пока не трогают меня, по крайней мере сейчас. Всему своё время и место, Гюльшах...

***

Проходит ещё несколько недель, всю империю облетает новость, что Султан Сулейман одержал победу и его армия возвращается в столицу. Я тщательно высчитываю дату его приезда, подбираю новое платье и думаю что скажу после месяцев разлуки. Однако в ночь перед приездом Султана мне уже не до этого: я просыпаюсь среди влажных простыней, с болью, что безошибочно сигнализирует о начале родовой деятельности. Роды проходят без осложнений, но изрядно изнуряют меня, пусть и длятся не больше семи часов. Я только и успеваю услышать, что родилась здоровая девочка, прежде чем погрузиться в столь необходимый мне сон.