Принцесса Доусона или У приключений есть срок годности

Признаться, на утро следующего дня во мне ещё теплилась надежда, что все произошедшее вчера было всего лишь дурным сном, где я хотела довериться мужчине, была счастлива в его обществе и ревела от возникших к нему невнятных чувств — то есть очень, очень дурным сном. Поэтому первым делом я направилась проверять свою гипотезу в комнату Скруджа. Если он при виде меня на пороге выкинет какую-нибудь колкость, то можно будет со спокойной душой выдохнуть, нагрубить в ответ и дальше жить свободной от всяких неясностей с людьми противоположного пола жизнью. Но когда я тихонько приоткрыла дверь, то с удивлением обнаружила хозяина хижины сидящим за столом и с увлечением что-то пишущим. Ощутив пробудившееся любопытство, я так же тихонько прошла вглубь комнаты, хоть мои предостережения и не сыграли большой роли — парень был слишком погружен в работу, чтобы замечать что-либо вокруг. Подойдя ближе, я поняла, что юноша занят письмом. Перо буквально летало над бумагой, пока я разглядывала разбросанные по столу вещицы: серебряные карманные часы с гравировкой в виде оленей, карта центральной Шотландии, невесть откуда взявшаяся золотая челюсть и несколько фотографий. На одной из них был изображён тёмный, окутанный туманом величественный замок, на второй — мужчина в синей шляпе-котелке, который, если бы не очки, бакенбарды и выдающие возраст морщины, был бы полной копией Скруджа. На остальных фотографиях был изображён он уже с женой и двумя дочками — прелестной старшей девочкой-блондинкой и младшей темно-рыженькой, судя по шкодной ухмылке уже в юном возрасте доставлявшей родителям проблем. В этих запечатленных на фотопленку маленьких мгновения семьи было столько живого и тёплого, что я невольно засмотрелась, хотя была совсем незнакома с этими людьми. Кроме, кажется, того симпатичного маленького личика в зелёной кепочке, выглядывающего из-под других фотографий. Я было хотела незаметно её вытащить, но Скрудж меня все же заметил. — О, Голди, вы уже встали? — с доброжелательной улыбкой произнес он, разбивая мою гипотезу на мелкие осколки. — Простите, не заметил вас. — Я уже поняла. — не удержалась я от ответной улыбки. — Погружен в дела семейные? — Да вот, давно стоило написать весточку в отчий дом. — немного сконфуженно поделился он, переводя взгляд на фотографии. — Никак не мог решиться после ухода мамы… — после недолгого молчания осмелился признаться парень. Но потом вдруг поднял на меня глаза и вновь улыбнулся. — Спасибо вам кстати за… кхм, в общем за вчерашнее. Если бы не вы, не знаю, когда бы смог собраться с силами ответить им. — Оу… — Я так привыкла к вечным притиркам и язвительности в нашем общении, что простая искренняя благодарность из уст Скруджа казалась дикостью. И все же в этих словах таилось какое-то волшебство. Мне вдруг стало так приятно, что я смогла ему помочь, что он больше не считает меня гадостной осквернительницей шотландского рода и относится с признательностью, что я решила ответить тем же. — Я рада, что все так случилось. Надеюсь, тебе стало легче. — Разумеется! — с невиданной мной до этого радостью закивал Скрудж, особо трепетно глядя на выведенные строки. — Я и не представлял до этого, как сильно успел соскучиться по ним с написания прошлого письма! И сейчас пониманию, что как никогда нужен, ведь мамы теперь рядом нет и им, как и мне вчера, просто необходимы добрые слова! Было так эгоистично с моей стороны замолкнуть на это время, когда они нуждались в поддержке… но сейчас я все обязательно наверстаю! Наверняка папе и сёстрам уже очень интересно, что произошло со мной за это время… Скрудж с ещё большим рвением принялся строчить родным рассказ, а я вновь окинула взглядом привезённые им из дома вещи, погруженная в свои сентиментальные мысли. Короткое, но до краёв наполненное любовью и заботой упоминание старателя о семье будто дало мне возможность на мгновение ощутить себя её частью, ощутить воодушевление и счастье от того, что где-то есть место, в котором тебя ждут и за тебя волнуются. Ощущение, которое давным-давно покинуло меня. — А ты можешь ещё что-нибудь рассказать про них? — неожиданно выпалила я. — Про кого? Про семью? — переспросил Скрудж, ещё не до конца вернувшись в реальность. — Ага, про семью, про отца, про сестёр… — я присела на лежащую рядом кучу соломы, прикрытую тонким пледом, и, обняв коленки, приготовилась слушать. Скрудж, видимо, никак не ожидавший такой просьбы, задумчиво оглядел стол и, взяв в руки одну из фотографий, протянул мне. — Ну, если коротко, то вот вся моя семья. Есть ещё дядя Колдобина, но он где-то в Америке, на пенсии. Это — мой папа Фергюс, моя мама Дауни, мой дядя Джек и мои сестрёнки — средняя Матильда и младшая Гортензия. Ну, по младшей можно понять, кто из семьи в страхе держит всю округу… История, начавшаяся с «если коротко», продлилась до самого позднего вечера. К концу я уже знала, в какие игры играли три чада Макдаков, как первыми словами крохотной бестии Гортензии стали «пока, Скруджик!» и, конечно же, как Скрудж заполучил свою первую монетку. Мой неподдельный интерес в глазах с каждой минутой все сильнее разжигал в юноше желание выдать всю историю своего клана и даже больше, а я с каждой секундой удивлялась, каким оживленным и болтливым может быть этот угрюмый скупой парнишка. Было видно, что ему очень льстило моё любопытство узнать о нем и его роде подробнее, и что он очень ждал момента, когда повесть его небольшой жизни будут слушать со всем вниманием и участием. А уж когда он робко спросил, не хочу ли я услышать, что произошло после его отплытия из Глазго, и в ответ получил восторженное кивание — началось настоящее представление. Скрудж летал, бегал, плыл и галопом скакал по комнате, изображая ковбоя, моряка, покорителя африканских пустошь и многие другие амплуа, в которых ему довелось побывать. А я была и рада слушать, впитывая все события как губка и стараясь перенять на себя как можно больше впечатлений, чтобы стать хотя бы косвенным участником захватывающих приключений. Это же почти как очная ставка с самим Жюлем Верном! Ведь пока я слушала, моя мечта выбраться за пределы злополучного канадского городка и обогнуть весь земной шар хоть немного сбывалась. А у Скруджа, судя по всему, сбывалась другая — быть услышанным и понятым кем-то, кроме родных. — … И вот тогда Джабби понял, что история на стене про великого утконоса — она про меня! — завершал старатель очередную повесть о своей авантюре, пылко тараторя и обрисовывая в воздухе наскальные рисунки. — С помощью этих предсказаний я смог найти потерянную монетку и узнать, что богатство меня ждёт на севере в скалистых горах, то есть здесь, представляешь? — с жаром спросил Скрудж, садясь совсем близко и сверкая блестящими от задора глазами. — Подумать только, какие только приключения со мной не случались, что я даже поверил в предсказания, гадания и прочие магические штуки! Впрочем, подозреваю, что в жизни я и не такое встречу… — То, что происходило с тобой уже само по себе волшебство… — мечтательно пробормотала я, тепло укутавшись в плед и чужие воспоминания. — Я бы все отдала, чтобы пережить то же, что и ты… Ну, точнее, так много повидать, а такие трудности мне ни к чему. — Я бы тоже хотел все это тебе показать. — неожиданно признался Скрудж, даже не обратив внимание на мое ироничное замечание про трудности. Внезапно горящие глаза потухли, взгляд сковало оторопью, и что-то болезненное затемнило светло-голубые радужки. Мне вдруг вспомнилась вчерашняя фраза о том, что любая девушка на его пути станет помехой. Подозреваю, те же слова пришли в голову и автору столь красноречивого заверения. Стушевавшись, юноша опустил голову и отодвинулся; в его жестах прослеживались хорошо знакомые горечь и безвыходность. В их плену находилась и я. Сколько раз я клялась, что ни один человек не сможет растопить моё гордое ледяное сердце, не обнажит мои слабые места, не сделает уязвимой и беспомощной, а теперь млела рядом с этим добрым мальчишкой, стала отгаданной тайной, открытой книгой. Из неприступной снежной королевы стала всего-навсего влюблённой девчонкой. И сейчас, в окутанной теплом уютного сияния свеч, растопленного камина и рассказов окрыленного поддержкой семьи и духом приключений старателя мне было приятнее проиграть бой с самой собой, чем продолжить биться. — Может… теперь ты расскажешь о своей семье? Тепло историй чужих родных мигом развеялось промозглым холодом историй собственных. Не знаю, так ли Скруджу было интересно узнать об этом или ему просто хотелось отвлечь себя от гнетущих размышлений о принципах, но это был худший вопрос из всех, что он мог задать. — Я… а у меня, собственно, и нет семьи. — равнодушно и даже как-то беззаботно прозвучал мой голос. Отмахиваться от личных вопросов за время работы в салуне стало делом рядовым. — Но когда-то ведь была. — продолжил настаивать парень, однако быстро понял, что в таких случаях упорствовать неприлично, и виновато добавил. — Мне показалось, это важно. Глаза старателя смущенно метались под пристальным взглядом, но я всего-то пыталась понять, неужели его взаправду заботил мой внутренний мир? Конечно, в механизм заводной танцующей куклы Голди много кто пытался залезть и разобрать его по частям, только их целью было сломать красивую игрушку, поглумиться над её хрупкостью, а Скрудж… Скрудж старался узнать куклу поближе, потому что верил — она не кукла, а человек… По крайней мере, мне очень хотелось в это верить. Потому что, буду честна, я устала. Устала держать в себе боль прошлого, делая вид, что ничто не в силах меня ранить, расстроить, задеть струны чувств, чтобы ни у кого не возникло соблазна сделать это со мной. Невозможность открыться, поделиться душевными терзаниями делает тебя одиноким, а твоё сердце сковывает льдом, делая почти неуязвимым. Но это не значит, что острые льдинки не способны колоть душу и морозить то немногое светлое, что осталось внутри. Королева горделива, бесстрастна и неподвластна никому, вызывая тем самым страх и трепетное благоговение у окружающих, но она не живёт, а существует. Когда не позволяешь себе почувствовать искренние эмоции наяву, утопая в несбыточных песенных грезах, это незаметно, но я уже совершила ошибку. Тяжело было это признавать, но со Скруджем я разделила столько бурлящих радости, негодования, удивления, смеха, сколько не испытала за всю жизнь, и теперь желание разделить и тяготящую горечь было слишком велико. Я ему доверяла. Впервые в жизни я доверяла человеку. Возможно, это будет моей самой большой ошибкой, но с тех пор, как я попала на этот участок, что стал роднее, чем отчий дом (то есть, нынешний салун), рационализм мне не подвластен — пробудившееся от зимней стужи сердце берет свое. Я судорожно выдохнула, готовясь поведать самую горькую часть своей биографии. Скрудж вновь пододвинулся ближе, видимо, пытаясь хоть как-то поддержать. Это меня позабавило и в то же время подбодрило. Я бы хотела сказать, что уроки эмпатии он получил от меня, но как бездушные глыбы льда растекаются ручьями под общим солнцем, мы учились постигать искусство человеческого общения вместе. — Наверное, ты удивишься, но мою мать прозвали Серебряной Герцогиней Рифа. — А отца наверняка Серебряным Герцогом. — улыбнулся старатель. — Да, но об этом позже. — улыбнулась в ответ я, хоть и давалось мне это с трудом. Я не могла и представить, насколько тяжело будет выдавливать из себя слова, приближающие так красиво начинавшуюся историю к её краху. — Её звали Кейтлин Кряквелл, и она была популярнейшей и наиталантливейшей танцовщицей Юты. Природный артистизм и очаровывающее изящество открывали перед ней все двери, да что там — перед ней весь мир и был открыт. Она колесила с гастролями по свету без остановки, наслаждаясь нескончаемыми путешествиями вкупе с любимым делом. Её жизнь была мечтой многих, однако внезапно для всех карьера знаменитой Кейтлин оборвалась в небольшом местечке под названием Серебряный Риф, где она и обрела свой титул. Город основали во времена одноимённой с упомянутым блестящим металлом лихорадки, на пике которой и трудился мой отец. Их встреча была яркой, страстной и роковой для обоих. Грязный землекоп, перемывший на своем веку в желобе сотни драгоценных камней, и обласканная славой артистка, носившая эти же камни уже ограненными и искусно обрамленными дорогой оправой — их союз был поистине достойным печатного романа. Но серебряная лихорадка закончилась, и отец предложил матери переехать во всеми забытое поселение Доусон-сити, клявшись Всевышним, что там таятся сокровищи покрупнее. Мама, одурманенная любовью, безропотно согласилась, и подарила увязшему в поисках наживы старателю драгоценность иного толка. Жаль, что даже мои волосы не дали понять отцу, что я тоже могла стать его золотой жилой… Голос дрогнул и потух. Не хотела произносить последнюю фразу, но она вылетела как-то сама, разрушив этим всю стройность повествования. Я украдкой взглянула на Скруджа. Тот смотрел необычайно серьёзно, но что важнее — с живым интересом. Не с интересом обернуть мои слова против меня же, а с уважением и признательностью за вверение ему дорогого собеседнику рассказа. И я решилась продолжить. — На самом деле первые пять лет моей жизни были раем на земле. Я купалась в родительской заботе, слушала мамины колыбельные, воспитывая музыкальный слух с младых ногтей, и восхищалась историей любви, благодаря которой появилась, мечтая, что со мной приключится такая же. Лишь повзрослев и пройдясь по воспоминаниям трезвым взглядом, я поняла — с каждым годом семейные узы превращали красивую сказку в её иллюзорное подобие. Несмотря на то, что чувства отца с течением времени только крепчали, маму оковы брака все больше тяготили. Её энергия, красота, тяга к жизни постепенно угасали, но я не понимала этого, а щемящая тоска в родных изумрудный глазах оставалась лишь на задворках памяти. Может, отец о чем-то догадывался или просто хотел сделать любимой подарок, но салун он построил для неё. А «БлэкДжеком» назвал в честь карточной игры, в которую Кейтлин его обыграла после выступления в ресторане Рифа «Космополитан». Но мама жаждала оваций, полного зала, драйва и приключений на гастролях — разве потребность в этом может восполнить кабак в захолустье? А переезжать отец не желал — мысль найти золотой клад в скалистых горах не отпускала его. Ему до безумия было важно обеспечить нас самым лучшим, и он прекрасно понимал, что старателю без образования и иной работы за плечами кроме как взмахами кирки прокормить семью нечем. Мама не видела для себя другого выхода, кроме как… Горло сковали подступающие слезы. Я плотнее закуталась в плед и обняла свои плечи — ещё с детства делала так каждый раз, когда хотела поддержки, но неизменно могла получить только собственную. Скрудж бы не стал прикасаться ко мне — ничего интимнее переноса девушек на плечах он себе не позволял. — Однажды, убаюкав любимой колыбельной, мама особо крепко обняла меня и поцеловала в лоб, оставив на моих щеках горячие слезы. Даже в полудреме я сумела на всю жизнь запомнить те её слова перед уходом: «Прости, мой драгоценный камушек, я не должна позволить сердечной муке сменить любовь на ненависть.» Когда внутри что-то тревожно заклокотало и я проснулась, было уже поздно — повозка с мамой была слишком далеко, но я все равно бежала со всех ног, крича ей что есть мочи. И всё же она не подняла головы — может, от стыда, а может, не хотела, взглянув на меня, поменять свое решение… Говорить становилось все труднее, всхлипы появились будто из ниоткуда. Ноги до сих пор помнили, как изодрались в кровь от бега, глотку саднило от давних истошных воплей ребёнка, брошенного матерью, а душа… душу все ещё рвало на части, едва всплывали картины жизни с родным человеком, ставшим мне заклятым врагом. — Отец был безутешен. Как любовь пьянила его счастьем, так утрата сделала безумцем от горя. Сама мысль о том, что жена, ставшая смыслом его существования, бежала от него, вводила отца в такой ужас, из-за которого он решил обвинить во всём собственное дитя. Для беззащитной девочки, потерявшей самого близкого человека, слышать про себя «разлучница», «никчемная подлая тварь, презираемая своей же матерью», «проклятое отребье» — всё равно, что резать по живой детской плоти… Отец запил. Страшно запил. В порыве белой горячки кидался на меня с кулаками, а потом на коленях слёзно просил прощения, сетуя, что кроме дочери у него никого не осталось. Но после нападок, оскорблений и нулевого пропитания в доме, остававшимися неизменными после всех пустых извинений, простить я уже не могла. У отца больше не было дочери. И тем не менее, я должна была что-то предпринять, чтобы не умереть с голоду. Мистер О’Гилт — я не считаю упоминание его имени где бы то ни было достойным, — был не в состоянии продолжать бизнес, поэтому мне пришлось с малых лет научиться закупать провизию, вести кассу, обслуживать посетителей. Делала я это, конечно, от имени хозяина салуна, представляясь помощницей. Вокруг было слишком много жестоких и алчных негодяев, чтобы давать им карт-бланш на присвоение имущества невменяемого старого старателя и несмышленной, по их мнению, девчонки. Я горько усмехнулась. Все те редкие посетители салуна, будь то случайные путники или жители городка, коих было преступно мало, считали, что скорее невменяемый пьяница чудом удерживает бизнес на плаву, нежели какая-то соплячка. Женщин они никогда за людей не считали. А тут случай совсем смехотворный — маленькая беспризорница, еще и в окружении куртизанок! Но именно в такой компании мы помогали друг другу выжить. — Конечно, как бы я ни любила себя восхвалять, стоит признать — я была слишком юна и неопытна, чтобы вынести такой груз ответственности в одиночку. Судьба во многом обделила меня, но все же совсем пропасть не дала — так я познакомилась со Звездочкой. В Уайтхорсе тогда разорился некогда популярный кабак, и тамошние профурсетки отправились на поиски заработка в близлежащие районы. Увидев в салуне Доусона невменяемого владельца и его малолетнюю дочь, Звездочка не только не погнала прочь беспомощных владельцев, но и взяла надо мной что-то вроде шевства. Она научила наводить марафет так, чтобы казаться взрослой, но не легкодоступной, вести грамотную торговлю, элегантно и действенно заступаться за себя, а главное — привила уважение ко мне других коллег. Можешь представить, какие власть и авторитет имела эта женщина у своих безмозглых подружек, что они безропотно подчинялись ребенку? И это преимущество, а также премудрости наставницы помогли мне продержаться на плаву уже без ее участия. Один молодой, но уже тогда очень успешный бизнесмен — и, к слову, бывший старатель — попал в какую-то передрягу неподалеку от нашей глуши, и Звездочка с большой радостью оказала тому первую помощь. Когда-то юная куртизанка работала медсестрой, но зарплата не покрывала всех ее амбиций, однако навыки все же спустя время пригодились. Магнат влюбился до беспамятства, забрал счастливую невесту с собой и больше о Звездочке я не слышала. Но старания ее доброго сердца до сих пор служили мне верой и правдой. Куртизанки помогали, чем могли, перенимали на себя внимание изголодавшихся по близости мужчин, что очень спасало. Ты даже не представляешь. насколько это страшно — когда ты ребенок, а рядом вечно маячут моральные уроды гораздо выше и сильнее, у которых чуть ли слюнки по-звериному при виде тебя не стекают… Кроме этого, конечно, и других проблем хватало: нулевая посещамость, голод, обязательства перед дурами-профурсетками, одиночество, в конце концов… Сначала самое банальное, когда просто рядом никого, кроме девиц легкого поведения, а потом одиночество в стократ хуже — когда вокруг полно народу, но среди них ни души… Я замолкла, шмыгнула носом, чувствуя вместо облегчения лишь гадкое опустошение, и хотела было по-рядовому улыбнуться со словами: «Вот такая веселая жизнь, хотя, кому сейчас легко?» — пока не увидела взгляд Скруджа. В груди тут же что-то защемило, щеки покраснели от накрывшего жара, а к глазам с удвоенной силой подступила новая порция слез. Никогда я еще не видела такого взгляда, тем более по отношению к себе. В нем было столько сочувствия, что передать невозможно. А еще стыда, натурального стыда. Неужели он винил себя за то, что ранее так уверенно мне говорил? Неужели беспринципная салунная певичка заслуживала столько сострадания? О, Боже правый, мистер Макдак, вы мне льстите. Я же ничего не смыслю в тяжелом труде, все это такие мелочи, куда мне до величия старателей? Всего-то пыталась не умереть с малолетства на бесхлебье и не стать игрушкой в чьих-то руках без возможности сказать «нет». Просто потому, что никому нет дела до чувств маленькой сироты… И от этого взгляда мне стало так себя жалко, как никогда до этого. Я вдруг осознала, насколько моя жизнь была отвратительной. Все, что от вечной нужды долгие годы было сжато стальной хваткой воли, разжалось в одно мгновение, лавиной окатило душу и отчаянно требовало наружу. Так что да, дорогой Скрудж, твоя вина оправдана и я действительно заслуживаю всего этого сострадания. — Что, удивлен? — улыбнулась я, хотя мне было ни капли не смешно, напротив, всхлипы еще больше наступали. — Не один ты испытывал лишения, не один ты выстрадал то, что имеешь сейчас, не одному тебе впали на долю мучения и трудости. Только вот знаешь, в чем наша разница? Не в том, что во мне не осталось доброты, принципов и вообще человеческого — это всего лишь следствие первопричины. У тебя есть семья, Скрудж. — Я сокрушенно потрясла фотокарточкой семейной идиллии. — У тебя была мама, которая переживала за твои жизнь и здоровье, есть папа, показавший правильные жизненные ориентиры, есть сестры, которые очень тебя ждут! Ты хоть понимаешь, что ты с рождения обладаешь самым ценным сокровищем, дороже которого не сыскать на целом свете?! Осознаешь, какое же это счастливое чувство — знать, что тебя ждут дома? У меня такого нет. И никогда не будет. А знаешь почему? Потому что я никчемная, никому не нужная! — Я сорвалась на дикий, истеричный крик. — Я никому не нужна! Даже собственным родителям я была безразлична! Отцу гораздо нужнее была его обожаемая женушка, а той только и надо было, что толпы поклонников и пустая слава! Тупоголовые салунные красотки на моем попечительстве видели во мне лишь кров и деньги, даже Звездочка бросила, едва подвернулся сносный богатей! Так почему же, Скрудж, почему я должна держаться за благопристойные устои, быть за все хорошее и против всего плохого, если все искреннее и человечное увядает рядом со мной? Как завяла любовь родителей ко мне, любовь матери к отцу… Голос сорвалался, захрипел и сник, а сама я обмякла, зарывшись лицом в ладони. — Пару лет назад во время белой горячки отец умер на моих руках. Знаешь, что он сказал перед уходом? — глухо спросила я из-под пальцев. — Он сказал: «Как бы я хотел увидеть Серебрянку в последний раз…» Моя мать рано поседела, еще в юности, какой-то сбой случился в организме… но она превратила недуг в особенность, и как же отец был без ума от ее волос… Он звал маму так ласково — Серебрянка… Это было так по-настоящему, так трогательно… меня так никто, никогда уже не назовет… И тут я разревелась. Громко, с надрывом, совсем позабыв о том, что не одна. Но теперь было уже все равно. Я уже проявила слабость, доказала свои безвольность и никчемность, уже нечего терять… Я вздрогнула, едва ощутив прикосновение ребристой от мозолей и шрамов кожи. Кто-то сгреб меня в охапку, довольно неловко и неумело, и я даже не сразу сообразила, что это Скрудж. Это было так… странно. Чье-то тепло окутывало дрожащее тело, кто-то осторожно гладил плечи и макушкой ощущалось чье-то неровное дыхание. Скрудж меня в самом деле обнимал. И это было слишком хорошо и приятно, чтобы в этом признаваться. Еще тяжелее было признаться в том, что я придвинулась ближе, что уткнулась носом во вкусно пахнущую кофе и опилками грудь, что впервые, наверное, за всю жизнь облегченно выдохнула. — Голди… — начал Скрудж, и от проникновенности его тихого голоса по телу побежали мурашки. — Мне… мне никогда не искупить перед вами ту вину, что я испытал, выслушав вас. По правде говоря… вы самый сильный человек из всех, что я встречал. И… вы правы, я действительно недооценивал поддержку, которой каждый день питает меня семья, даже просто мысли о родных. И что не каждому так повезло, как мне. И я, быть может, действительно… действительно слишком рано сужу о людях, не пытаясь увидеть глубже. Я улыбнулась, даже чуть ли не захихикала в шерстяную ткань. Скрудж делал мне комлимент, признавал собственную неправоту и все это одновременно — то есть, происходила поистине историческая вещь. — Но в одном вы не правы. — продолжил парень, и улыбка тут же стерлась с лица, зато захотелось закатить глаза. Однако следующая фраза быстро развеяла это желание. — Никакая вы не никчемная. Если бы вы были таковой, я бы не взял вас на свой участок. У вас очень сильный характер, просто направлен не в самое достойное русло. — Господи, можно хотя бы в такой речи обойтись без нотаций?! — И вы уж точно не ненужная. Вы… вы нужны мне. Я медленно подняла голову, в изумлении и неверии посмотрев в глаза старателя. Тот мигом залился ярким пунцом и поспешил отвести взгляд. — Эм-м… я… мне… там заточить кирку нужно. Совсем засиделся тут с вами. — скомканно пробурчал под нос Скрудж, торпливо вставая и направившись в свою комнату. Я же, словно обухом огретая, так и осталась сидеть, неподвижно гипнотизируя захлопнувшуюся дверь. Мыслительный процесс намертво заклинило. Последняя фраза юноши повторилась в голове уже в тысячный раз, но обработать ее мозг так и не сумел. Прервать порочный круг удалось лишь истошному крику, пробудившему во мне еще одно странное чувство — страх за другого человека. — Скрудж, все в пор… Скрудж! — ахнула я, влетев в комнату и завидев на руке старателя кровь. — Как же… впервые не уследил за лезвием… — потерянно бормотал аргонавт, глядя на предплечье как на что-то чужеродное. Я же, даже не переварив до конца всю ситуацию, бросилась к парню, без раздумий оторвала недавно постиранный белоснежный воротник платья и зажала им рану. — Надо чем-нибудь обработать. — торопливо тараторила я, мотая головой в поисках чего-то подходящего. Говорила ему, спиртное в доме — вещь первой необходимости, а он мне «не уподобляйтесь салунным пьянчугам, не уподобляйтесь пьянчугам»! И как теперь прикажете его спасать?! — Вспомнила! Держи, не отпускай. Неожиданно даже для самой себя вскрикнув, я накрыла здоровой рукой старателя ткань и выбежала на кухню, откуда вернулась с чайником. Где-то слышала, что жимолостный отвар помогает затягивать раны. Аккуратно сняв повязку, я обмакнула её в наш утренний чай и бережно вновь обернула рану. Да уж, как-то я погорячилась со «спасением». Рана хоть и внушительная, но не смертельная, и теперь моё излишнее беспокойство вызывало непрошенную неловкость. Попытавшись согнать с лица виноватое выражение и придумать хоть какую-то уместную колкость, я посмотрела на Скруджа… и почувствовала, как ощутимо ёкнуло сердце. Я уже привыкла, что парень — мастер на пронзительные и глубокие взгляды, но этот взгляд… этот разительно отличался от предыдущих. Это взгляд, которого я добивалась с первых минут нашего знакомства. За все время наших сложных отношений старатель смотрел на меня как на препятствие, как на потаскуху, как на любопытную персону, как на оппонента, как на достойного уважения товарища, но никогда как на женщину. Да, что-то подобное случилось и вчера, но то было тихое восхищение моментом, нами как красивыми партнерами в танце… А сейчас — острый, нестерпимый голод. Под хрупкими ладонями натянулись сильные мышцы, зрачки напротив расширились, пылко заблестели, а затем медленно опустились до моих губ. Я судорожно сглотнула, не до конца понимая, чья это ловушка и кто из нас в неё попался. Мысли были заняты лишь тем, как в смятении замерло дыхание, как тело невольно тянулось ближе к юноше. Он смотрел на меня сверху вниз, и мне безумно хотелось это исправить… Но двинуться было невозможно. Время словно остановилось, а пространств вокруг нас будто стало наэлектризованным. Лишь спустя несколько бесконечных мгновений рука Скруджа заметно дрогнула. Я была одурманена этим застывшим сладостранстным наслаждением, и в то же время изнывала от бездействия парня. Отчего он медлит? Отчего пальцы до сих пор не коснулись моего подбородка, не притянули к себе в безрассудной решимости, отчего его горячие губы все ещё не обжигают истосковавшуюся по ласкам кожу… — Мне нужно уехать в город. — Наваждение резко отхлынуло, и я порывисто втянула воздух, вспомнив, как дышать. Отругав себя на чём свет стоит за чудовищные фантазии, я с непреодолимой горечью на сердце наблюдала, как Скрудж хватает кирку и идёт к двери. — Буду к утру. Справитесь без меня? Вопрос казался лишним и будто бы предлогом, чтобы обернуться перед уходом. Я молчала, непонимающе моргая, а взгляд старателя снова переменился. Он неспешно оглядел меня, словно желая запомнить каждую деталь, словно боялся, что больше не увидит. А затем улыбнулся. Так тепло, признательно. И с болезненной тоской, прожигающей в ту секунду и меня. — Спасибо. — Последнее, что произнес Скрудж прежде, чем его украла вечерняя прохлада. Пару мгновений я сидела неподвижно, как в забытье, а после подскочила к окну. Макдак уходил прочь. Лишь на миг остановился, поднёс к лицу повязку-воротник и мягко провел по ней носом. Неужели… пытался запомнить мой запах? Внезапный порыв заставил подбежать к выходу и дёрнуть ручку, хоть и особо надеяться было не на что — аргонавт всегда запирал меня перед вылазками. Однако дверь внезапно поддалась. Я в недоумении уставилась на едва подернутое сумерками небо, на мирно похрапывающую Нанук, которую Скрудж неизменно будил, чтобы та следила за пленницей… Я метнулась в комнату старателя, что тоже оказалась незапертой после его дневных рассказов, оглядела стол… Нет, не может такого быть. Тут карта с координатами участка, отмечена дорога к городу… Он ополоумел? Сейф, конечно, по-прежнему заперт, но мой дерринджер оставил, да и остальное… Немыслимо! Скрудж что, решил устроить узнице проверку? Да ну, глупость какая, не стал бы он такими вещами заниматься. И тут до меня дошло. Догадка оказалась до того трогательной и прозаичной, что я не удержалась от зловещего пронзительного хохота. Так-так, маленький старатель решил, что я особенная, что не такая как все? Глупенький-глупенький старатель! Твоя слепая вера в людей оказалась сильнее здравого смысла, и это наивное доверие тебя же и погубит. Все-таки победа за мной, Скруджик, победа за мной! Мало того, что твои проповеди меня нисколько не тронули, так ты ещё и влюбиться умудрился, мальчишка! Да, сейф заперт, но я знаю, где лежат сани, да и Нанук за это время привязалась ко мне больше. А даже если откажется помогать, мучить её не стану — медведица всегда была добра ко мне, и наставить на неё дерринджер я не смогу. Тем более, что в запасе уйма разных вариантов: под дулом пистолета попросить помочь близживущего аргонавта, добраться до города и натравить жителей на Скруджа, а самой обманом попросить какого-нибудь простофилю помочь с сейфом… Я уже представляла, как Плут и его прихвостни схватят нерадивого юнца и будут до изнеможения выпытывать местоположение участка, пока я прямо у него перед носом заполучаю все, над чем он так корпел всю жизнь, растаптываю последние надежды, наблюдаю, как огонек тухнет в его глазах… И от такой картины мне вдруг стало дурно. Лишь раз я видела на лице Скруджа подлинный страх — и он был совсем не похож на страх прочих горожан или тот, что испытывала я сама. Может, когда-то давно я переживала за медленно угасающего отца или вспоминала мать, размышляя, как ей там на чужбине, но эти времена давно прошли. Я совсем позабыла, каково это — переживать за другого человека. И поэтому мой страх казался таким ничтожным, отвратительно-эгоистичным по сравнению с эмоциями Скруджа. Ведь моя жизнь ничего не стоит, в отличие от его, пока тот живёт любовью к родным и стремлением к светлому будущему. Рука, заметно дрогнув рядом с сейфом, взяла семейную фотографию. « — Когда судно отчалило, мама безуспешно пыталась унять всхлипы, помахивая платочком, девочки до хрипов кричали на прощание, а папа смотрел мне вслед как никогда гордо. Все на берегу казалось крошечными точками, а они так и не уходили. — Улыбка Скруджа неожиданно померкла, и я недоуменно вгляделась в эту перемену. — Семья возлагает на меня большие надежды. Оно и понятно — единственный сын, ещё и старший, пример для сестёр и их будущий защитник. Так и должно быть, и я не жалуюсь. Просто… Я прошёл не такой большой путь, но уже много раз терпел неудачи, ощущал, как удача насмехается надо мной, а мимолетное богатство утекает сквозь пальцы. Это жизненные уроки, я за них благодарен, но все же дни утекают безвозвратно, я не вправе расстрачивать время попусту… уже и мамы нет рядом… а сколько отмерено отцу — неизвестно… Будь рядом кто-то другой, я и ухом бы не повела — жалостью меня не возьмёшь, моей судьбе бы кто посочувствовал. Но именно Скруджу я не желала повторения своей судьбы. Ладонь задержалась над его пальцами, но позволить недвусмысленное касание я ещё себе не могла. Вместо этого положила руку на его плечо в дружеском жесте. Но старатель, казалось, этого не заметил. — Я не вправе падать духом, но боязнь подвести родных бывает сильнее меня. Что, если надежды отца окажутся напрасны? Вдруг сёстры разочаруются во мне? Я не могу этого допустить… Всегда сильный и непоколебимый голос пугающе затих. Тревога в неизменно уверенных глазах выбивала почву из-под ног, вынуждая оторопело сжать плечо. Судорожное движение вызволило аргонавта из тяжелых дум. — Прости. Это не твоя забота. — виновато улыбнулся он, заставив вздрогнуть. И от внезапного перехода на «ты», а от улыбки, в которой поверхностно читалась неловкость, но в глубине чувствовалась благодарность. Скрудж открыл мне действительно важный и сокровенный уголок души, и теперь будто всецело принял за свою. Возможно, это продлится недолго, и он вернёт вежливую дистанцию, но неправильный огонёк теплоты от причастности к чему-то уже было не потушить. — Ты боишься потерять золото… не для себя, верно? Тебя волнует лишь семья? — сдавленно пролепетала я истину, которую все это время было удобнее считать ложью. — Конечно, как же иначе? — без задней мысли ответил Скрудж, неосознанно расцарапав незажившие раны. — Для чего мне самому деньги? На тряпки, на спиртное, на праздные гуляния? Это вообще не моё, я попросту не умею их тратить. А вот показать могущество клана, отреставрировать замок, прославить фамилию на весь мир — это ли не настоящее счастье? — Тряпки… — фыркнула я, озлобившись то ли на него, то ли на себя. — Пусть тебе они не нужны, а хотел бы кого-нибудь одарить нарядом на заработанное? Я сама не поняла, как выплюнула эту фразу. Скрудж остолбенел, а затем вдруг подошёл к камину и взял из стопки бумаг одну из них. На обрывке газеты, что старатель подбирал с городских улиц на растопку, красовалась реклама какого-то бутика с изображением очень недурного платья. Я вопросительно уставилась на аргонавта, не веря своей догадке. — Мне показалось… мне показалось, оно бы очень подошло Матильде. Я с удовольствием приобрёл бы для неё подобное. — с раздражающей ухмылкой произнес Скрудж, будто бы наслаждаясь моим гневно-озадаченным видом. — Ты тоже можешь себе такое купить, когда поднакопишь, разумеется. Голубые радужки искрились смехом, отчего я так и не сумела по-настоящему рассвирепеть. Оба знали, что именно скрывалось за шуткой парня, но никто по понятным причинам этого не озвучивал». Я с тяжёлым сердцем отложила фотографию, бросив ещё один взгляд на сейф. Скрудж открылся мне, обнажил главный страх, который я теперь должна была претворить в жизнь. Я все ещё сопротивлялась проблескам совести: ну же, О’Гилт, чего ты медлишь? Бедный старатель с любящей семьёй и замком за пазухой, в твоей ситуации его жалеть, правда же? Но как бы не измывался надо мной внутренний голос, я так и не приблизилась к сейфу, продолжая просматривать различные побрякушки и фотографии. Сегодняшний вечер наделил их для меня своей историей, волшебным образом согревающей любовью и уютом. Мимо одной из фотографий я не сумела просто так проскользнуть. Взяла в руки, ласково погладила весёлые ребячьи лица пальцами… «… Матильда — просто подарок при наших с Гортензией характерах! — задорно делился Скрудж. — Мамина помощница во всем — и дом в чистоте содержать, и в семье неурядицы разрешать. И голова у неё золотая, столько интересного мне в письмах рассказывает! С ней я за папу и за сестрёнку спокоен. Ну а Гортензия — настоящий тайфун! Криков от неё — тьма, зато не соскучишься! Ей был всего год, когда я уехал, но, судя по весточкам из дома, она и спустя семь лет не изменяет себе… Скрудж взбудораженно перебирал в руках пожелтевшие бумаги, и воодушевление на лице старателя постепенно сменялось меланхолией. — Теперь остаётся наблюдать за их взрослением лишь по письмам. — вздохнул он. — Матильда ещё юная, но почти что девушка, а у Гортензии самый разгар детства. Я счастлив, что тружусь на благо сестёр, и всё же не покидает ощущение, что в моменты их становления я должен быть рядом. — Скучаешь? — улыбнулась я, уже успев позабыть об этом тягостном, но по-своему ценном чувстве. — Ещё бы. — задумчиво хмыкнул Скрудж. Он рассматривал последний присланный снимок, на котором разница между сёстрами виднелась колоссальная. Они уже не были одинаково милыми детьми, как на фотографиях семилетней давности. Матильда излучала мягкую грацию молодой барышни, тогда как Гортензия напоминала хулиганского вида мальчишку, с разбитыми костяшками на сжатых кулаках и чумазой мордашкой. Взгляд Скруджа затуманился призрачной радостью. Она была сдержанна, почти неуловима, но исходила от самого сердца. Именно так любят братья, подумалось мне. И стало даже как-то завидно. По-доброму, разумеется — глупо из злобы желать заботу. — Не знаю, сколько ещё мне суждено скитаться по миру. — подал голос аргонавт. — Надеюсь, это последняя вылазка перед возвращением в отчий дом. Письма не заменят живого общения, каждая секунда разлуки отдаляет меня от девочек. Наверняка Гортензия совсем уж позабыла наши детские игры и шалости… Смогу ли я найти общий язык с ними по приезде? — Ты любишь их. — грустно отозвалась я. Тяготило чувство неуместности, словно я не имела право давать советы и лезть в чужую счастливую жизнь, будучи горемычной беспризорницей. — Я же вижу, как ты переживаешь за них. Каждое слово, каждый взмах пера выдают неравнодушие. А уж как девочки восхищаются тобой и твоими приключениями!.. А это самое главное. Думаю, ты зря ты тревожишься. — Хочется верить. — кивнул Скрудж. Его глаза вновь заблестели от воспоминаний. — А я рассказывал, какими были первые слова Гортензии? — Кажется, трижды так точно. — рассмеялась я. — Но историю о поиске сокровищ тамплиеров в вашем замке я бы послушала ещё раз…» Я тихо захихикала себе под нос, чувствуя, как предательски скатывается слеза по щеке. Перед глазами пестрели полные ярких эмоций фразы из писем: «Скруджик, Гортензия прогнала Вискервиллей одной лишь метлой!»

«ОНИ ПРОЗВАЛИ МЕНЯ НИЗКОРОСЛОЙ БЕСТИЕЙ! ЭТО ЛУЧШИЙ ДЕНЬ В МОЕЙ ЖИЗНИ!!!»

«Как тебе воротник, который я сшила? Мама говорит, очень недурно получилось, но мне кажется, ткань к этой блузке подошла бы чуть светлее. Что думаешь?»

«Ты бы видел, какой синячище я схлопотала в драке! Мальчишки еле отползли, вот так-то!»

«Мы очень скучаем по тебе, Скруджик. Клондайк станет символом твоего триумфа, мы уверены!»

«Если кто-то посмеет тебя обидеть, ты только напиши, я им рожи-то начищу!»

Меня снова пробрало на смех, особенно от возникшей перед глазами картины, где боевая девчонка накидывается на пленницу брата с кулаками, а тот пытается её оттащить. С каждой секундой я крала у себя самой время на побег, и все равно как завороженная продолжала перечитывать письма. Краткие напутствия отца, беспокойные расспросы матери, развёрнутые рассказы витиеватым почерком средней сестры и неряшливые всплески впечатлений младшей, и все это сопровождалось снимками, рисунками и каким-то особым запахом трав и съестного. Я ощущала себя словно за семейным застольем, где меня приняли как родную, не прогоняли и радушно делились теплом домашнего очага. Но как бы глубоко ты не пытался окунуться в иллюзию, иллюзией она быть не перестаёт — и оттого становится больнее всего. Это семья Скруджа. Ты им чужая. У тебя никогда такого не будет. Ты одиночка, О’Гилт. Прими уже это. И вставай. Вставай уже, давай, пожалуйста… — Голди? Я вздрогнула, подняв глаза и с удивлением заметив, что их застилает пелена слез. Оказалось, за окном дребежал рассвет, я сидела на полу, оперевшись спиной об ножку стола, и рыдала в три ручья. Но Скруджа, казалось, заботило не это. Он глядел с таким изумлением, словно меня не должно было здесь быть. Или… скорее всего… он ожидал, что меня здесь не будет… — Вы не ушли? — Недальновидно брошенная фраза выдавала парня с головой, но облегчение вперемешку с ликованием было таким обезоруживающим, что делало его глупый план не таким значимым. — А куда я могла уйти? — всхлипнув, подыграла я. Вопрос прозвучал поразительно искренне. И тем не менее не получил ответа. Молчание затягивалось, мне становилось неловко. Прятать глаза не в моём характере, но ответить на жадный взгляд Скруджа была не в силах. Я чувствовала этот взгляд, бесцеременно блуждающий по телу, словно пытающийся до конца уверить обладателя, что перед ним девушка из плоти и крови, а не проекция желанных грёз. — Так… для чего ты ходил в город? — прервала тишину я, не в силах больше вынести пристального осмотра. И чувства вины от бестолково упущенное шанса. — Я… меня… не в городе был… — Мгновение назад уверенно гулящие по женскому телу глаза совершенно не состыковывались с мямляющим дрожащим голосом. Руки, потянувшиеся к походной сумке, тряслись ещё пуще. Наконец совладав с собой, аргонавт вытащил что-то блестящее и робко протянул мне. — Это вам. Рассмотрев, что лежало в раскрытой ладони, я ахнула, поразившись красоте уже позабытого в реалиях суровой земляники старательно предмета туалета. Мастерски выточенный из дерева гребень, сияющий россыпью золотой горной пыли. Но… откуда такое чудо? Догадка сама нашла меня, стоило краем глаза заметить донельзя радостное лицо юноши, блестящее гордостью не хуже драгоценного металла. Не уж то… не уж то взаправду сам сделал… для меня? Сделал, хотя думал, что не застанет меня здесь… Решив не подпалять наши и без того раскрасневшие щёки румянцем, я решила, что лучшей благодарностью за искусно работу будет испробовать гребень в действии. Подойдя к бочке с водой, я наклонилась над зеркальной гладью, чтобы сподручнее было колдовать над локонами… и стыдливо отпрянула, ужаснувшись увиденным. — И как я могла себя так запустить… — покачала головой я, виновато оборачиваясь к Скруджу. — Даже в бытность без денег не позволяла себе подобного. Право, неудобно… — Вы правда считаете, что вас делают хуже взлохмаченные волосы и грязь на щеках? — улыбнулся старатель, наблюдая, как я тщетно пытаюсь страхнуть пыль с локонов и оттереть от земли лицо. Я в недоумении замерла. — Артистке должно быть всегда ухоженной. Иначе публика засмеёт такую дурнушку. — Любовь зрителей без внешнего лоска не заслужить, это правда. За что иное меня любить, собственно? — Знаете… Видя вас на сцене, я понимал, отчего вы популярнее всех прочих танцовщиц, но не это делало вас особенной. Лишь сейчас я по-настоящему разглядел вашу красоту. Эти слова были настолько удивительны для меня, что я вновь наклонилась над бочкой. Он явно издевался надо мной. Что же тут красивого? Платье превратилось в лохмотья, мозоли огрубели руки, вся чумазая, потная, грязная. Как ни старайся, одной согретой в кадушке водой из реки без душистого мыла белоснежность кожи не вернуть, и без чудом добытого стойкого парфюма не избавиться от запаха влажных глиняных пород и ещё чего-то явно не аристократического. И вдруг я зацепилась за что-то помимо этих важных, но все же мелочей, за что-то глубинное, что можно уловить в глазах, в удивленном выражении лица… Что-то, от чего я отмахивалась, а Скруджу было важнее прочего… Пропала напускная улыбка. Нет противного самой себе кокетства, фальшивого жеманства, стремления понравиться омерзительным людям, при этом запрятав глубже настоящее «я», пытаясь слепить новое, бесчувственное и оттого несчастное. Сейчас я была счастлива, вот что изменилось. Не пыталась показаться тем, кем не являюсь, облегчила душу, на время отпустив историю с родителями, не чувствовала себя одиноко… На этой мысли внезапно заметила, как любуюсь собой, и украдкой взглянула на Скруджа. Нежность пронзила сердце. Глаза старателя очарованно блестели, но в них не было ни капли похоти или алчного желания овладеть. Так смотрят на что-то хрупкое и драгоценное, к чему не смеют даже прикоснуться, но очень боятся потерять. Я снова взглянула на свои волосы. В первые дни пребывания здесь, когда причёска была безукоризненно уложена и каждый волосок сиял в благодарность за кропотоливую заботу, я чуть ли не лопалась от негодования. Да, старатель не чурался рассматривать мои локоны, но не падал перед их красотой ниц, всего-то расценивал как занимательное явление, как очередную встреченную им на пути диковинку. А теперь… Теперь я поняла, что иметь подобный дар бессмысленно, если на него не смотрят так. — Скрудж… — смущённо шепнула я, страшась и одновременно замирая в предвкушении от своей же просьбы. — Ты не мог бы… помочь мне с укладкой? Аргонавт будто очнулся от наваждения и испуганно захлопал глазами. — Я? — пискнул он чересчур высоко и громко. — Кхм… Голди… Признаться, я со своими-то волосами управиться не в состоянии, куда мне до ваших? — Это не сложно. — улыбнулась я, протягивая гребень. — Просто расчеши. Юноша в смятении уставился на собственную поделку. Его гложило не столько стеснение, сколько неверие в то, что он имеет право это сделать. Прикоснуться к моим волосам. Разглядев этот моральный выбор, я ещё больше уверилась в правильности просьбы. Только Скрудж заслуживал овладеть подаренной мне магией Клондайка. Наконец он уверенно взялся за гребень, не касаясь ладони — не осмеливался без моего разрешения. Я повернулась к старателю спиной, слегка дрожа. Когда пальцы Скруджа бережно нырнули в гущу прядей, я едва не охнула от волны новых ощущений. Что-то тёплое заклубилось в груди, разлилось по венам, мягкими струйками покалывало на кончиками пальцев и щекотало пониже живота. Интимность момента пугала и в то же время манила, соблазняла на большее, сделать шаг назад и ощутить телом широкую грудь, упасть в желанные объятия, сомкнуть ласковые руки на своей фигуре. Но вместо этого я расслабилась и позволила моменту просто быть, не портя его ничем лишним. Ощущалось, как Скруджу это тоже давалось нелегко, что выражалось в порой сбивчивых движениях и немного порывистом дыхании. Я не знала, насколько было правильно происходящее с точки зрения… с точки зрения всего. Но ощущать, что моё сокровище после стольких лет сумел найти тот самый кладоискатель, было точно правильнее всего. — Теперь это ваше. — Старатель неспешно протянул подарок, борясь с желанием продлить момент. «И я отныне твоя,» — невольно пронесся в голове ответ. И это было правдой — я шагнула в пропасть, я отдала этому мужчине самое ценное, что имела. Не только волосы — своё сердце. Но всё ещё боялась произнести это вслух, а вместо этого, так несвойственно мне смущённо притупив глаза, поблагодарила юношу. Взгляд сам собой нашёл отражение в бочке, преображенное неумело, но со всей старательностью. — Ну вот, теперь я чуть менее похожа на Чудовище ледника. — хихикнула я в неумелой попытке смягчить интимный момент. — Вы всегда прекрасны, Золотко. Я замерла. Измотанная столькими эмоциями за день душа затрепетала с новой силой, вновь подстегнула всхлипы подступить к горлу. Глаза защипало от слёз, и вместо того, чтобы скрыть эту слабость, задетые столь глубинные и хрупкие чувства, я обратила их к Скруджу. А тот перепугался не на шутку. — Я обидел вас? — с невероятно трогательной тревогой спросил он, порываясь подойти еще ближе и утешить. — Простите, я… я просто слышал, что вас так называли иногда в салуне… если вам неприятно… — Я ненавижу, когда они называют меня так. — честно призналась я с улыбкой маленькой девочки, которая так мечтала о любви как у родителей. Золотко… Надо же, и впрямь почти как Серебрянка… — Но ты… у тебя это получается так красиво… Пожалуйста, называй меня так. Не на «вы». Просто Золотко. — Я… я… Хорошо. Я рад, что вы… эм, то есть ты… — Скрудж запнулся и затих, тщетно пытаясь разглядеть что-то у себя под ногами. Я понимала, что он ищет. Предлог, чтобы не завершить эти волшебные сутки рядовым сухим «пора работать», чтобы сжечь все мосты и сломать последнюю преграду между нами. Я хотела ему помочь, отчаянно хотела, но не знала как, безумно боялась все испортить или наоборот — завершить всё до конца… — Кажется, вчера из-за меня не случилось традиционного «выступления». Вы… то есть ты… наверное бы хотели… хотела пойти поиграть на крыльце? Отголоски разбитой надежды мучительно застонали. Да, это Скрудж. Он рационален до мозга костей, он не позволит нашей глупой влюбленности все испортить… может, оно и к лучшему. Да, сейчас лучше уйти, пока я как последняя дуреха не растеклась плаксивой лужей прямо у него на глазах… — Постойте, Золотко! — вдруг испуганно окликнул меня аргонавт, едва я машинально побрела к выходу с гитарой в руках. — Вернее, постой. Можно… можно я послушаю, как ты поёшь? Я едва не пошатнулась. Рука юноши робко тянулась ко мне. О, Боже. Я столько раз касалась его в кокетливых жестах (когда ещё не была до беспамятства влюблена), а этот боялся прикоснуться без моего разрешения. И все же сделал первый шаг. Мамочки, до чего же он очаровательный! — Ох, Скруджик. — Я вложила свою хрупкую ладошку в его тёплую и широкую, и звонко рассмеялась, не зная чему. — Как же давно я ждала услышать эти слова. И уверенно потянула старателя за собой, и усадила рядышком-рядышком к себе, прижимаясь к его сильному плечу и не выпуская его ладонь ни на секунду. Гитара внезапно оказалась не к месту. Моей верной подруге впору было абсолютно справедливо обидеться, но что поделать, расставаться с ласково держащей меня рукой я оказалась не в силах. — А знаешь… расскажи мне лучше про звёзды, Скруджик. — попросила я, обнимая мужское плечо и покусывая губы от радости и нетерпения. — Скоро солнце их совсем затмит, а так хочется узнать, как путешественники в них ориентируются! И Скрудж принялся за рассказ. И запинаться на каждом слове перестал, и тянулся ко мне увереннее и охотнее, в общем, довольно быстро привык, подлец, а поначалу так правдоподобно играл в недотрогу! А вокруг такой уют! Свежий аромат весенних трав, утренний влажно-сладковатый воздух и звуки мирно сопящей во сне Нанук — как тут противостоять блаженной дремоте? Голова тяжелела под интересную, но очень уж убаюкивающую повесть о небесных телах, и вскоре опустилась на грудь парня, доверительно и безропотно. Не удастся вспомнить, когда в последний раз я чувствовала себя настолько безопасно и защищённо. И когда сквозь сон я ощутила, как меня подхватывают на руки и бережно куда-то несут, я только ближе придвинулась к любимой меховой накидке и такому чудесному запаху трудолюбивого, но все же умеющего быть романтичным мужчины. Но оставаться одной в этой одинокой и холодной постели так не хотелось!.. Пожалуйста, пусть задержится еще на долгие мгновения, позволит утонуть в его прикосновениях, окутает теплом, пусть бормочет о дальних странствиях, занимая все мои мысли любовью к нему! Не оставляй меня одну, Скруджик, милый, я так боюсь остаться вновь одна, наедине с треклятой собой! Я захлебнусь в своём укоре, задохнусь в обвинениях и проклятиях, ведь не должна была вверить себя тебе, даже в помыслах назваться твоею! Убереги же меня от себя, Скруджик, укрой от всего плохого, не дай нам оттолкнуть друг друга вновь… Ухо невольно дернулось от теплого дыхания. Я вся натянулась струной, зажмурилась от предвкушения и неверия, готовая поклясться, что в ничтожной паре дюймов от меня застыли потрескавшиеся от суровой погоды и неустанной работы губы. Губы, о которых я украдкой неприлично часто помышляла последний час. Неужели решится, поддастся соблазну? Многие без промедлений бы воспользовались удачным случаем, беззащитностью спящей девушки, вот только в этот раз я бы была даже рада этому. Однако Скрудж вновь напомнил, что не входил в число многих. Издав едва слышный тягостный вздох, он лишь подоткнул поплотнее на мне шкуру и напоследок пожелал: «Спокойной ночи, дорогая Золотко». Нежно, искренне, как тогда папа маму. Счастье затрепетало в груди… и тут же сменилось удушающей болью. Как папа с мамой, мы разобьём друг другу сердце. Неизбежно. Таков закон беспощадного ледяного Клондайка.