Blood Rites

Когда 1913 год подходил к концу, ферма так же приближалась к своим последним дням. Маленькая мебель была вывезена, последние вещи упакованы, и единственным, что оставалось неизменным, была спальня Чимина, потому что он почти не покидал ее. Мать постоянно приставала к нему, чтобы тот поел и поболтал с ними, но он просто хотел спать. Незнание того, как дела у Юнги, было хуже, чем отвращение к самому себе. Он даже не знал, жив ли еще, но старался не обращать внимания на эти мысли. В канун Нового года мама попыталась вытащить его, но он отказался. Он подумал, что если останется в постели и будет сильно желать, то сможет повернуть время вспять, к прошлому лету. Когда часы пробили двенадцать, отец вытащил его наружу, чтобы посмотреть на далекий фейерверк в облаках. За фермой была только темнота, но Чимин не мог не посмотреть в сторону церкви. Он все время думал о нем. Его теплые карие глаза, медовая кожа и глубокий голос. Ему очень хотелось забыть об этом. Он взял у мамы связку закусок, чтобы та успокоилась, и прокрался обратно в свою комнату. Однако, вскоре раздался стук в дверь. Это был его отец со странным выражением лица. — Эм… я кое-что забыл. Пойдем со мной. Чимин слишком устал, чтобы закатывать глаза, но все же последовал за ним в комнату. Отец открыл нижний ящик комода и поставил рядом с собой на кровать маленький тяжелый чемодан. — А это еще зачем? — он коснулся застежки. — Это твой Рождественский подарок. И еще я хотел извиниться за то, что не был рядом с тобой, что потерял ферму, и за все это дело с демоном… — Папа, я все понял. Все нормально. Мы не должны говорить об этом, я просто… Понятия не имею, что я теперь делаю. — Открой его, сынок, — его отец ушел и закрыл за собой дверь. Внутри лежало письмо, лежавшее на стопке бумаги. Письмо оказалось на удивление коротким.

Чимин… Ты заслуживаешь лучшего, но это все, что я могу тебе дать. Это с фермы и всех твоих лет тяжелого труда. Я надеюсь, ты устроишь себе хорошую жизнь, независимо от того, что ты решишь сделать. Мы тебя любим. Твой Отец, Рождество 1913

Чимин всмотрелся в чистые листы и приподнял край одного из них. Печать была слишком мала, чтобы разобрать, но в углу была сотня. Он поднял следующую. Еще сотня. С каждым листом — новая сотня. Он снова взглянул на письмо и вслух прочел постскриптум. — Их можно обменять на наличные или кредит в тридцать тысяч долларов… — он уронил письмо. — Тридцать тысяч долларов, — произнес он, закрывая рот руками. — Нет! — закричал он, запихивая письмо обратно в чемодан и закрывая крышку. Он вскрикнул от шока, поднял его и отнес в свою комнату, убрав. Он спрятал его под кровать и лег, лихорадочно соображая. «Это все меняет», — подумал он. «Я мог бы взять машину. Я мог бы купить себе дом». Тут ему пришла в голову одна мысль, и он принялся рыться в столе в поисках клочка бумаги. Он собирался составить новый план. Первые месяцы 1914 года пролетели в один миг. Брат Чимина получил письмо о приеме на военную службу, поэтому он должен был последовать за их родителями в город и двигаться дальше, когда будет готов. Их отец с трудом сдерживал выражение гордости на своем лице. Чимин неоднократно благодарил его и был постоянно занят другими делами до самого дня отъезда. Его часто можно было видеть лежащим в пустом доме в окружении бумаг и ящиков, составляющим списки. В начал марта был прохладный, ясный день, когда вся семья помахала рукой на прощание своему любимому фермерскому дому и отправилась в экипаже на восток, к железнодорожной станции, одетая в свои лучшие воскресные одежды. На перроне родители Чимина обняли и поцеловали его, заставив пообещать, что он обязательно приедет к ним. Они уже давно знали, что тот уезжает, и расстались в приподнятом настроении. Чимин и его брат долго говорили о том, что известно только братьям. Они крепко обнялись, обменялись адресами — и все. Он знал, что они будут не очень далеко. Чимин замахал руками над головой, когда поезд тронулся со станции. Все, что ему оставалось сделать — позвонить по телефону и остудить голову.

***

Время, проведенное в церкви для Юнги в течение последних трех месяцев, шло медленно, немного дезориентировало, но не угнетало. Он вернулся к духовной жизни, что смущало всех вокруг него. На нем была та же самая одежда, но более светлая и мягкая, серебристо-серая. Единственное заметное отличие в нем заключалось в том, что он казался более здравомыслящим, но все еще таким же сдержанным. В глубине души он чувствовал, что снова учится быть нормальным человеком. Ему было холодно и ветрено, мысли его были мимолетны, но он был доволен. Иногда он просыпался с болью в животе, как будто был опустошен. Он ничего не помнил ни о Рождестве, ни о последующих днях и даже не спрашивал об этом. Все шло гладко примерно за неделю до его дня рождения. В тот день церковь была ярко освещена солнцем и теплом, из кухни доносились звуки смеха. Юнги побрел по коридору, привлеченный запахами еды. У последней двери справа он остановился. Он всегда чувствовал себя немного странно, проходя мимо этой двери, и не знал почему. Дверь была не заперта, поэтому он вошел внутрь. Здесь не было ничего, кроме пары стульев, ковра и стола рядом с большой кроватью. Он не знал этого, но ковер был здесь для того, чтобы скрыть темное пятно, которое никак не оттиралось. Он подошел к столу, а странное чувство стало еще сильнее. Здесь стояло несколько ваз, наполненных давно увядшими цветами. Несколько догоревших свечей стояли вдоль края стола, а рядом лежала стопка сложенных бумаг. Он поднял одну из них и понял, что все они были открытками с пожеланиями скорейшего выздоровления. Его сердце тревожно забилось, и он поспешно вышел из комнаты. Прежде чем он успел добраться до кухни, кто-то окликнул его по имени. В другом конце коридора аббат высунул голову из дверного проема и помахал рукой Юнги. Он вздохнул и пошел обратно, внезапно занервничав. — Что такое? — спросил Юнги. — Я только что получил… Очень интересный телефонный звонок. Кое-кто звонил тебе. — Кто мог позвонить мне? — Ты помнишь того молодого человека, у которого остановился? — Чимин? — Юнги сел, и на него накатила волна беспокойства. Он думал, что никогда больше его не увидит. Он не знал, что произошло, но знал, что это было что-то ужасное. Его память была слишком расплывчатой, он видел только несколько проблесков их отношений. — С чего бы ему звонить сюда? — Он сказал мне, что хочет поговорить с тобой и, возможно, одолжить на один день. Он заверил меня, что это было чисто по делу. — По делу, — Юнги удивленно заморгал. — Я имею в виду, я так думаю. Я не понимаю, но мне кажется, что это не так уж и плохо. — Мне сказать ему, что он может приехать и забрать тебя? — Э-э… Д-да, все в порядке. Да. Завтра. Спасибо, — он встал и вышел прежде, чем аббат успел что-то сказать. Юнги пробежал через часовню, поднялся по лестнице, прошел по коридору, вошел в свою комнату и захлопнул дверь. Он лег на спину и стал ждать, когда комната перестанет вращаться. Его сердце бешено колотилось, и он уперся кулаками в живот. Прошло несколько долгих минут, прежде чем он успокоился. — О Господи, что же мне теперь делать? Чимин приедет завтра. По делу, — усмехнулся он. — И что это вообще значит? — ответа не последовало, поэтому Юнги вздохнул и встал. Сделав несколько глубоких вдохов, он приготовился к следующему дню. «Все будет хорошо», — сказал он себе. «Перестань беспокоиться об этом». На следующее утро Юнги проснулся как обычно расслабленным и бодрым. Это было так странно после долгих лет жизни в пелене, словно у него началась лихорадка. Его единственными реальными воспоминаниями были физические ощущения. Он знал, что они с Чимином спали вместе. Он знал, что случилось что-то плохое, потому что помнил ужасную боль. И он знал, что в его комнате не было ни ножей, ни перьев из-за шрамов на руках, но он не знал, когда и зачем он их получил. Он встал с кровати и безучастно оглядел комнату. Времени как раз хватило, чтобы поесть, решил он и спустился на кухню, чтобы позавтракать вместе со всеми остальными. Совместная трапеза была единственным, что делало его счастливым в эти дни. Они были добры к нему, и он время от времени говорил с ними. Иногда он даже помогал готовить еду. Около полудня Юнги закончил с самыми важными делами, которые ему нужно было сделать, и слонялся вокруг часовни, все еще немного нервничая. Снаружи послышался шум: несколько человек подошли к окнам, чтобы выглянуть наружу. Юнги поднял свою сумку и пошел на звук, его руки вспотели. На дороге перед домом стоял темно-зеленый туристический автомобиль, окруженный несколькими священнослужителями, которые говорили о нем приглушенными голосами. Он протиснулся через них и забрался на пассажирское сиденье, не осмеливаясь поднять глаз. — Привет, — произнес Чимин, покрутив рычаг и переключив передачу. — Это что, твоя? — спросил Юнги. — Да. Совершенно новая. Нравится? — Чимин был слишком сосредоточен на машине, чтобы смотреть на него. — Мне нравится, — Юнги вздохнул, когда они выехали из машины и поехали дальше. День прошел хорошо — тихая поездка по сельской местности под облачным белым небом. В машине было удобно, они почти не разговаривали. Он на мгновение посмотрел на Чимина, пока город не скрылся за горизонтом. — Ну что? — Чимин просто немного стеснялся, что Юнги понял. Это было похоже на дежавю. Только такая мелочь, как его прикушенная губа. — Значит, ты везёшь меня сюда по делу? Чимин притормозил возле белой гостиницы и внимательно посмотрел на него. — Я просто хотел тебе кое-что показать. Я ничего такого не имею в виду. — Окей. Я тебе доверяю, — это было неплохо для Чимина, который продолжал медленно проезжать через город. Он не хотел привлекать к этому внимание, но Юнги заговорил первым: — Почему это место кажется мне таким знакомым? — Разве ты не помнишь? Однажды ты меня сюда привел. Типа, на свидании. — Прости. Мне сейчас очень трудно с этим смириться. Может быть, все вспомнится, — это было новостью для Чимина, но он не унывал. Он просто должен будет напомнить Юнги, что так или иначе любит его. — Что это? — спросил Юнги, указывая налево. Там было массивное кирпичное здание, самое большое из всех, что они когда-либо видели. — Это больница, где я родился. За ним виден океан. Они больше не разговаривали из-за сильной нервозности, Чимин вывез их из города, а море исчезло между деревьями. Вскоре они уже ехали через густой лес. — Мы приехали, — сказал Чимин через некоторое время, остановил машину, затем они оба вышли. — Вот это я и хотел тебе показать, — они были примерно в миле или двух к западу от города, а дорога была затенена большими вечнозелеными деревьями. Чимин припарковался на поляне в лесу, и перед ними стоял маленький домик. — Ты купил себе дом? — спросил Юнги. — Я, э-э, очень много работал, и мне пришлось нанять много людей, чтобы они помогли мне. Он еще не совсем готов, мне все еще нужно покрасить и починить кое-что. Это был небольшой двухэтажный деревянный домик с заросшим травой задним двором. Соседей поблизости не было, так что все это место казалось уединенным и тихим. — Нажми на выключатель справа, — сказал Чимин, впустив их в дом. Весь дом засветился. — У меня есть электричество. У Юнги перехватило дыхание от того, как красиво было освещение. — Это так… неестественно, — сказал он. Чимин рассмеялся и взял его за руку. — Иди посмотри, — дом был наполовину меблирован и завален коробками, но эхо в пустом доме заставило их с тревогой осознать, что они были единственными здесь. Он провел Юнги через комнату и в конце отпустил его руку. — Иди через вон в ту дверь, — подсказал он. Это была маленькая ванная комната с массивной ванной, а также там был маленький умывальник и крошечный туалет с крошечным растением на нем. — Ты не помнишь, как мылись вместе? — спросил Чимин, а Юнги все стоял и смотрел на ванну. — Теперь у меня есть горячая вода. — Я кое-что припоминаю, — ответил он. Это была ложь. — Она выглядит достаточно большой для нас, — он не знал, зачем говорит все это. Он полагал, что Чимин привезёт его в церковь и оставит в покое. Юнги был уверен, что плохое может случиться снова, но в любом случае, Чимин просто показывал ему дом. Он сам сказал, что это ничего не значит. Они вошли в кухню, гораздо меньшую, чем та, что была на ферме. Она была тесной, но белые стены, занавески и крошечный столик придавали ей некий шарм. Юнги выглянул в окно на задний двор, где уже был разбит сад. — Чимин, ты создал самую маленькую ферму, которую я когда-либо видел. — Наверное, от старых привычек трудно избавиться, — они молча стояли рядом, чувствуя себя неловко, пока Чимин не набрался смелости сказать ему правду. — Знаешь… ты оставил кое-что из своих вещей. Ты хочешь забрать? — говоря это, он чувствовал себя ужасно виноватым. И снова он разрывался между желанием позволить Юнги жить нормальной жизнью без него и желанием быть рядом с ним. Он чувствовал себя эгоистом. — И где он? — Верхний этаж, — он сел на диван в гостиной и стал ждать, тревожно постукивая ногами. Не обращая на него внимания, Юнги с любопытством поднялся по узкой лестнице в передней части дома. Наверху была только крошечная площадка, забитая множеством коробок, и единственная дверь. Он вошел и закрыл за собой дверь. Спальня была большой, больше, чем его собственная и старая комната Чимина вместе взятые. Большая кровать занимала середину комнаты, а вдоль стены напротив нее стоял комод. Там был письменный стол, зеркальный шкаф и даже гардеробная. Она была слишком большой, загроможденной и просторной одновременно. Юнги решил порыскать вокруг. Ни в комоде, ни в гардеробе не было ничего интересного, и даже на письменном столе лежали только юридические документы для дома. Он открыл шкаф, слегка ошарашенный ружьем в углу. На другой стороне — единственная коробка с его именем, написанным красивым округлым почерком Чимина. Он медленно выдохнул и сел на пол. Внутри лежала бутылочка с целебной мазью монахинь, которую он отложил в сторону. Потрепанная книжечка размером не больше почтовой открытки. Под ней была его старая мантия, выцветшая кровь усеивала переднюю часть. На самом дне коробки лежал перочинный нож, покрытый засохшей грязью. Он сел на кровать и начал читать, его сердце колотилось без всякой причины. Это был в основном дневник с записями, уходящими почти на десять лет назад, когда он впервые пришел в монастырь. Это было бесценно для восстановления его памяти, но содержание было тревожным и звучало сердито. «не могу поверить, что мои родители привезли меня сюда. лучше бы я никогда не ходил в школу. глупая сука унизила меня. надо было ее убить. надо было позволить ей трахнуться» «всегда жарко и выматывающе. не могу заставить его остановиться. мне все время было больно. мое тело кажется грязным, я не могу выйти из него. у меня болит живот. я полон грязи» «жаль, я не могу заснуть и не проснуться завтра. я перепробовал все. резал себя, но это только немного помогает. это увлекательно. надеюсь, никто не видит. жаль, что я не могу исчезнуть» «Бог наказывает меня. я не против быть здесь, если он простит меня, но я ничего не могу изменить. я все еще грязный, плохой, вспотевший и усталый, а мои родители не возвращаются. жаль, что Бог не ответил на мои молитвы» «последние несколько дней я почти ничего не ел. очень грустно, но мальчик принес мне еду. я должен съесть её, чтобы он тоже не грустил. он бы не знал, но я бы знал» «мне неловко говорить чимину о том, что происходит. он заслуживает лучшего, но я боюсь того, что произойдет» «он позволяет мне причинять ему боль. он позволяет мне трахать его и причинять ему боль, и я боюсь, потому что хочу этого. я чувствую себя намного лучше. это похоже на то, что я снова свободен и хорош» «все так запутано. я не люблю причинять ему боль, но мне это нужно, и он этого хочет. снова отключился, как в школе. это было страшно и больно и мне так жарко и я ненавижу причинять ему боль я ненавижу заставлять его плакать я хочу умереть» «почему Бог позволяет этому случиться я люблю чимина я люблю его и хотел бы остановиться, но я не могу. я так боюсь, что если потеряю сознание и никогда не вернусь. причиняет боль, убивает и сжигает. как будто я в аду по-настоящему» Юнги бросил все обратно в коробку и понес ее вниз. Ему казалось, что его сердце вот-вот взорвется. Он уронил его на пол и попытался что-то сказать, но только задохнулся. Он схватился руками за горло и судорожно глотнул воздуха, дрожа от страха. Казалось, что он сейчас упадет замертво. Чимин побежал и принес ему стакан воды, держа его для него, потому что тот так сильно дрожал — С тобой все в порядке? Юнги покачал головой, но через минуту перестал паниковать и его дыхание замедлилось. — И что же я сделал? — пронзительно спросил он, и показалось, что он вот-вот заплачет. — Что же? — Чимин замялся на секунду, думая, что сказать, но Юнги снова поднял коробку и вынес ее наружу, поставив на заднем дворе. — Мы… мы должны избавиться от нее, — он вернулся, все еще явно потрясенный. — Я… я не знаю, что делать. Это же зло. — Все в порядке, — сказал Чимин, обнимая его, потому что не мог думать ни о чем другом. — Мы от нее избавимся. Извини. Я сделаю все, что ты захочешь. Мне правда очень жаль, — они стояли так, обнимаясь целую вечность, и Юнги наконец начал успокаиваться. Он попятился назад и зажал рот руками. — Меня сейчас стошнит, — выдавил он и побежал в ванную. Чимин был смущен и встревожен, но все же вышел на улицу, чтобы бросить коробку с вещами на заднее сиденье машины. Он избавится от нее, когда отвезёт Юнги обратно в церковь. Эта идея была катастрофична, и теперь он застрянет здесь один. Он чувствовал себя эгоистичным и глупым, и все это было напрасной тратой времени Тем временем Юнги перестало тошнить. Она была совершенно черной, так что он быстро смыл все и сел напротив ванны, положив лоб на прохладный фарфор. Он ждал так, чувствуя слабость. Его живот болел сильнее, чем остальное, но он все еще ждал, пока боль не стихла. Ему не хотелось двигаться. Перед его мысленным взором замелькали образы. Кровь на его руках. Красивые светлые волосы его учительницы, пропитанные кровью. Запах жареного мяса и травы. Вкус клубники и кожи Чимина. Объятья мамы Чимина. Он слишком быстро встал и ошеломленно оглядел комнату. — Я все помню. Он исчез, — это было похоже на внезапное пробуждение от кошмара. Все, что он почувствовал — облегчение, затопившее все его тело. Больше никакой грязи. Больше никакой боли. Он выпил немного воды из-под крана и посмотрел на себя в зеркало. Его отражение выглядело безумным и измученным, но он чувствовал себя так хорошо. Он знал все и был этому рад. Все было кончено. Он выбежал прямо из дома, ища Чимина. Он сидел в своей машине, положив голову на руль, и хандрил. Дверь открылась, и, прежде чем он успел среагировать, Юнги навалился на него сверху, вдавив в сиденье. Он смеялся и целовал его в макушку. — Что происходит? — этот день был сплошным хаосом, и теперь Юнги сокрушал его. — Что, в чем дело? — Я все помню! Чимин, я помню. Я помню тебя, и все плохое, и все хорошее. Все, — выдохнул он, все еще смеясь. — Ты что, серьезно? Я не понимаю. — Он исчез. Теперь все в порядке! — он хихикал и не переставал целовать его, и теперь Чимин тоже смеялся. Он никогда еще не видел Юнги таким счастливым. — Окей, это хорошо, это потрясающе! Но я не чувствую своих пальцев на ногах! — крикнул он, и Юнги, спрыгнув с него, побежал обратно в дом. Чимин последовал за ним, его голова кружилась. Юнги сидел на диване, так сильно улыбаясь, и излучал энергию, пытаясь расслабиться. Все эти годы пыток закончились. Он мог бы быть с Чимином, не причиняя ему боли. — Я устал, — сказал Чимин. — Я пойду прилягу, — он посмотрел на Юнги, и они улыбнулись друг другу. — Пойдешь со мной? — Да. Уже иду. — Ну… Что теперь? — спросил Чимин, когда они лежали в постели лицом друг к другу. — Я чувствовал себя ужасно, потому что все это время надеялся, что ты захочешь остаться, а теперь даже не знаю. — Ты все еще хочешь меня, после всего, что я сделал? — Я сделаю для тебя все, что угодно. Я хочу, чтобы ты был моим. — Я твой. Ты что, забыл? — Юнги стянул с себя мантию и бросил ее на пол. Он указал на маленький шрам в виде буквы «J» на своем бедре. Чимин тихо рассмеялся. — Тогда, наверное, я тоже твой, — он коснулся шрама на своей щеке. Последовала долгая пауза. — Я могу взглянуть на них? — спросил он. Единственное воспоминание, которое никогда не вернется — Рождество. То время, когда он был полностью одержим, было потеряно для него; он не помнил каждую рану, которую он нанёс. Чимин кивнул и снял рубашку. Длинные линии пересекали его торс. Юнги дотронулся до одного из них чуть ниже пупка. Он повернулся, чтобы показать ему тот, что был у него на бицепсе — А вот этому нужно было наложить швы. — Это ужасно. — Вообще-то нет. Я только хочу, чтобы у нас отныне были хорошие воспоминания. — Окей, — Юнги больше не улыбался, но что-то изменилось в его глазах. Они были большими и блестели, почти умоляли. Чимин медленно снял штаны и скинул их с кровати, все еще глядя тому в глаза. — Прикоснись ко мне еще раз, — прошептал он. Юнги так и сделал, нежно проведя руками по его мягкой коже. Добравшись до шрама, он провел по нему пальцем. Он двигался вниз, наклонялся к каждому шраму на ногах и целовал. Он поцеловал каждую из четырех тонких линий выше, более глубокие и маленькое сердечко. Последний шрам, самый большой, который он сделал на Рождество, тоже был там. Юнги провел пальцем по линиям и трижды поцеловал его. Это казалось вполне подходящим для Чимина. В каком-то смысле это было даже красиво. Между сердечком и его левым коленом все пространство занимал большой рисунок ангела.