Подвезите, пожалуйста

Никита замёрз ещё до автобуса и теперь никак не может отогреться. Прячет руки в рукава, втягивает голову в плечи и жалеет, что нельзя натянуть и капюшон. Лекторша их, прямо как шапки в помещении, не любит. Никита даже думает, что у неё к ним что-то личное. Травма там из-за испоганенной причёски или ещё что. Испоганенной… Цепляется за мелькнувшее в сознании слово и ёжится еще сильнее. Оно явно материно. Неприятное просто капец. Ёжится, потирая локти ладонями, и вместо того, чтобы вникать в ещё не достроенный чужой рукой график на доске внизу аудитории, начинает вертеть шеей по сторонам. Так шансы не уснуть больше. Любопытство заставляет быть внимательнее и потому бодрит. Никита проходится взглядом по макушкам занимающих нижние ряды однокурсников и цепляется за убранную за ухо розовую прядь. И россыпь мелких поблёскивающих серёжек. Никите пирсинг кажется чем-то красивым, но чем-то, что явно не для него. А вот девчонкам прикольно, девчонкам идёт. – А потом он смотрит на меня и говорит: «Давай я тебя к себе заберу», прикинь? Подслушивает чужой разговор против воли и, ещё толком не уловив о чём они там, жалеет, что нельзя заткнуть уши. Никита подпирает лицо кулаком и не знает пока, чего ему хочется больше: закатить глаза или потянуться, подавляя зевок. Спал мало, пары рано – и вот закономерный итог. Весь глупый трёп он слышит, а лекцию почти нет. Его мозг почему-то отодвигает её на задний план, фокусируясь на чужих «а он чё», «а ты чё?» и «нифига се чё». И они его вроде и бесят, но он как какой-то больной. Всё равно слушает. Потому что его однокурсницы, обсуждая прошедшие выходные, тычут его по больному, пусть даже и без умысла. Только потому, что каждая первая и второй мечтают перебраться в Москву. Да так, чтобы сразу, не после дипломки и пары тройки непонятно-невнятных работ. Никита то там, то тут улавливает отголоски чужих обсуждений и историй успеха. Ему не то чтобы интересно это всё. Он сам порой так сильно хочет сдаться и бросить всё, что уже достает мобильник и пишет, но упорно вспоминает все эти «а ты чё, а он чё» и прячет телефон обратно в карман. Он так не хочет. Он своими же пальцами это и написал. Вот тогда летом. Не смог сказать через рот, потому что вышло бы совсем неубедительно, через всхлипы и сильно в нос, но… Он действительно так не хочет. Только как взрослые. Только чтобы на равных, пусть от этого и самому немного смешно. Как взрослые… Однокурсницы говорят, что он не такой, как все остальные. Однокурсницы считают его необычайно серьёзным, а он в тайне всё так же мечтает о собаке. И о Диме в довесок. О Диме и собаке, которые у него вроде как теперь есть, и Дима порой даже смешной со своими «ты ел», «ты спал», что Никита отыгрывается тем же и бросается бесконечными «ты в шапке?», «таблетки хорошо запил?». И ему даже не надоедает. Он тоже заботливый и вот это сверху всё. – Нет, ну я не знаю, замуж вот так сразу как-то кринж, но если позовёт… Снова отголосок чужого горячего обсуждения выхватывает. За каким-то хреном про себя его повторяет и, прикрывая ладонью рот, достаёт телефон из кармана своей серой зипки. Ему вдруг стало очень надо написать. «Давай поженимся» Дима отзывается сразу же. У него должно быть совещание около девяти. Никита спрашивал позавчера. «Давай» «Чур я буду домохозяйкой» «Готовить ужины в микроволновке и воспитывать Мышь» Никита улыбается, глядя в экран, и кусает губы. Просыпается по-настоящему. «А я кем буду?» Любопытствует, и Дима поддакивает. «Главой семьи» Должно быть вертит мобильник в руках, дожидаясь этой своей важной встречи, на которой все взрослые и умные будут делать вид, что горячо рады видеть лица друг друга в понедельник с утра. Но Никита вот точно рад. Болтать ни о чём и собирать ерунду. Зная, что улыбается не один. «Устроюсь на завод и отращу усы» «Думаешь, мне пойдет?» Представить, конечно же, даже не пытается. Зачем ему? Он же так, дразнится. «Попробуй – ­­узнаешь» И Дима, конечно, это знает. Его не зацепить такой ерундой, но Никита всё равно пытается. А если и не выходит, то легко отступает. Это же всё так. Это не всерьёз. «А ты отращивал?» Спрашивает просто так, чтобы поддержать этот лишённый смысла разговор, и Дима отвечает. «Пробовал разок» Дима отчего-то никогда не злится на глупые вопросы. Ему нравится трёп ни о чём и прикосновения просто ради прикосновений. Никита к этому всё ещё привыкает. К тому, что можно говорить всё, что нравится. Не прикидывая, прилетит или нет в ответ. Смелеет от этих мыслей ещё больше и кладёт телефон на стол. Так одной рукой печатать проще. Второй он прикрывает нижнюю часть лица. «И как? Я бы тебе дал?» Отправляет, моргает, хочет отредактировать, заменив последнее слово, но сообщение уже прочитано, и Никита быстро печатает следующее. «Впрочем, не отвечай. Я бы тебе дал даже с бородищей. Как у Распутина» И ворох смайликов сверху. Смайлики всё делают не таким серьёзным. Вроде как непонятно сразу шутит Никита или нет. «Тогда больше не бреюсь» Вот Дима точно шутит. Шутит же?! «ЭЙ!» «Быстро запиши кругляш, чтобы я убедился, что ты всё ещё без бороды!!!» Никита изображает сетевую панику. Собирается добавить ещё и бомбардировку восклицательными знаками, но не успевает. Дима покладистый и с утра не дразнится. Никита смотрит на пять записанных без звука секунд три раза подряд. Дотошно изучает чужое серое поло и царапину на большом пальце левой руки. Дима подпирает ею лицо, глядя в камеру. Улыбается. Не во все тридцать два, но весьма жизнеутверждающе для утра понедельника. Никита одобряет. «Похож на Хоттабыча?» «Ну, если это от слова «хот», то да» И совершенно точно не дразнится. Льстит, ленясь гуглить, и получает ласковое «Неграмотночь» в ответ. И скобочку. Никита обожает, когда Дима ставит смайлики и скобочки. «Ну простите, пожалуйста, за то, что не разбираюсь в фендомах, появившихся за сто лет до моего рождения» И называть его на «вы». Дима перестал реагировать даже на «папочку». «Не прощу. По крайней мере пока не посмотрим «Дрожь земли» и всего «Хищника» А вот угрожать ему не надо. Он уже пуганный. Крикунами и Чужим. Но не жалуется. У Никиты есть коварный план на грядущие новогодние выходные. Никита хочет на занесённую снегом дачу. Наряжать какое-нибудь ободранное дерево во дворе, валяться в сугробах вместе с собакой и, конечно, смотреть какую-нибудь старую дичь. Минут по пять от начала. Нужно же ему как-то спастись от ужасной графики восьмидесятых? Но сначала поспорить, конечно. Для поддержания диалога и образа несгибаемого бунтаря. «Как подпишешься на меня в тиктоке, так и начнём» Дима отвечает закатывающим глаза смайликом. Никите хочется верить, что все эти глупые рожи только для него и во всех прочих переписках Дмитрий Константинович мимикрирует под скучного взрослого. Такого, с вечно сжатыми губами и морщинкой между бровей. «Запиши ещё кружок» Никита просит только для того, чтобы убедиться, что прав. Никита, конечно, влюблён и всё такое, но не пытается поймать чужой взгляд на записи или типа того. Совсем глупо же. Как и ждать ответа, постукивая пальцем по боковине телефона в общем-то, зная, что уведомления включены и нарочно его не игнорируют. «После планёрки» «Учись, студент» Обещает Дима и тут же выпадает из онлайна. Видимо, «взрослые дяди» наконец сползлись. Никита посылает рой глупых сердечек в ответ. И, подумав немного, ещё один. После пересчитывает их и, решив, что двадцать три как-то маловато, добавляет ещё два. Дима реагирует грозящим пальцем, как будто запрещая Никите баловаться, и тот жмурится. Кажется, влюблён настолько, что ещё одна милая глупость и просто разорвёт. Раз и на тысячу красных шариков, которые разлетятся по аудитории. Никита представляет себе это так ярко, что даже вздрагивает, когда пустующее место с краю кто-то занимает. И толкает в плечо совсем не так же легко, как могло бы пресловутым шариком. – Приветствую, – у Никиты, вроде как, завелось энное количество приятелей, которых он, впрочем, не спешит записывать в близкие друзья, и тех, кто так. С кем они знают друг друга по именам и здороваются. – Отмечали уже? Этот, помятый и с явными следами подушки на щеке – во второй категории. Вроде как Юра или, может, Борис. Никите даже стыдно немного. – Ага. Кивает, мельком цепляясь взглядом за мелькнувший на чужой тонкой руке серебряный браслет с болтающейся буквой «Ю», и незаметно выдыхает. Вот и разобрались. – Ты за меня отметился? – Никита даже не помнит, отмечали ли в начале лекции, но кивает. – Чего довольный такой? А «Ю» сильно общительный. Перевейпил, видимо, пока тащился на пары. – Настроение хорошее. Никита только плечами в очередной раз жмёт, и обмен вежливостями, вроде бы, можно считать законченным. И они оба, действительно, молчат какое-то время. Никита даже начинает перерисовывать в тетрадь достроенный лекторшей график, но, запутавшись, просто фотографирует его. И еще раз для верности. И прикидывает, выйдет ли попросить Диму объяснить, если что. Он бы хотел, да. Только не онлайн. Онлайн непонятно. Сидя на коленях будет намного лучше. Никита так соскучился, что готов фантазировать даже об этом. О чём угодно, только бы делать это вдвоём. В аудитории уже не так тихо. До конца лекции минут пятнадцать от силы, и шорохи-шепоты-шебуршения, скомканных бумажек становятся громче. Или, может, это Никита просыпается достаточно для того, чтобы включиться во всё это. – Ну и, кароче, смотри, я думаю, что в Москве мы только распишемся, а потом… Улавливает отрывок всё того же разговора и, никак за него не цепляясь, снова лезет за телефоном, чтобы глянуть, сколько там уже до конца, как пристроившийся по соседству «Ю» откидывается на хлипкую пластиковую спинку. – Смешная она, конечно, пиздец, – говорит вальяжно и немного в нос. С видом эксперта по забавностям. И уточняет даже до того, как попросят: – Да Милена. Бывшая же моя. Точно же. Милена она. Они в одной группе по-иностранному, но в разных на математике. – Долго встречались? Никита спрашивает, потому что вежливый. Потому что от него этого ждут. А он ещё с детства уяснил, что чужим ожиданиям лучше соответствовать. Меньше проблем. Да и чего ему сейчас стоит эта вежливость? Совершенно ничего. – Ну так. Месяца полтора. Это я её послал, сказал, что чувства прошли и все дела. Она сначала плакала, писала, а потом раз – и какого-то деда себе нашла. Замуж вон уже выходит. И с такой досадой, главное, произносит, что Никита теряется. От наглости и чужого пафоса одновременно. – Почему деда-то? Нет, серьезно, цепляет. Что, если старше, то сразу дед? А насколько максимально можно, чтобы не дед? Регламент установлен или нет? – Да, а кто он? – у «Ю» и голос сразу ниже, и костяшки на сжавшейся кисти чётче. Никите даже чудится тихий скрип чего-то пластикового. Чего-то, что лежит в чужом кармане. – Нафига она взрослому мужику? Потрахает и бросит. И так пафосно это звучит, что хочется вступиться. И пнуть тоже. Хотя бы слабенько и вроде как случайно. – Может и не бросит. Ты же его не знаешь. – Да ну… Все они одинаковые. Заявляет с непробиваемой уверенностью и разве что ноги на стол не закидывает. И тут же выпрямляется обратно, врезавшись животом в твёрдый стол. – А у тебя чё, мужиков много было, чтобы знать? У его бывшей, оказывается, весьма неплохой слух. И желчи в запасе на троих. Никита гордится ей в этот момент так, будто она заступилась лично за него. Никита, но не «Ю». Тот краснеет по шею, давится и, забывшись, зло выкрикивает: – Рот закрой, овца! Фоновые звуки разом испаряются и на пару тягостных секунд повисает тишина. Пока их высокая, замершая у доски внизу лекторша не обернётся. – Это вы мне? Спрашивает значительно громче, чем расслабленно бормотала до этого, и «Ю» втягивает голову в шею. – Конечно нет! Это я… никому! Отбрехивается нифига не ловко и так и замирает сжатым в комок, пока перешептывания не стихнут. Лекторша вот только, кажется, это так не оставит. Спрашивает что-то в полголоса у девчонок на первом ряду и коротко чиркает в открытую на своём столе тетрадь. Зато теперь точно отметила. Не влепит «н». Про другие загадочные символы речи не было. – А у тебя-то чего? – Никита понимает к чему весь этот разговор. «Ю» так неловко, что он теперь будет собирать всё что угодно, лишь бы сгладить последствия своего глупого выпада. Хотя бы вот перед самим Никитой не ощущать себя дураком. – Ленка там присматривалась, и эта, как её, Карина, вроде, твой номер спрашивала. И снова важный становится. Эдакий всезнающий знаток. Никите как-то грустно даже немного. От того, что, по сути, перед ним сейчас сидит его эдакая школьная любовь. Ну та, из-за которой он вписался на лишний экзамен, а через год уже и внешности может не вспомнить. – Кристина, – поправляет и чувствует себя очень взрослыми в этот момент. Почти как Дима. –Ничего такого, просила, чтобы пофотал. – А ты так-то клёво придумал. Бабки и девчонки красивые. Выбирай да подкатывай. Никита хмыкает и не говорит, что деньги там такие себе. Когда берешь пряниками и бичпакетами на беху не накопишь. Но говорит о другом. Более важном. – Я не подкатываю. – Почему? «Ю», снова расслабившись, стаскивает кофту через голову, и Никиту вдруг прошибает. Он наконец вспоминает, откуда он вообще его знает. И что зовут его нифига не «Ю», а буква эта типа спёрта у младшей сестры. Для неё «сос-мыслом», этому просто по-приколу. Этому субъекту, представляющемуся не иначе как Вадиком. Но Никите и это вообще неважно. Он узнал исключительно дурацкий принт на его футболке. Узнал и для верности полез в галерею в телефоне. Там далеко не надо было, всего-то отлистать фоток на пятьдесят назад. – Парень. – Чего «парень»? Вадик снова хмурится, но теперь после выкрика невозможно воспринимать его серьёзно. Никите вроде бы и смешно, и одновременно с этим его жалко. – У меня есть. Парень. Специально на две части делит и всматривается в чужое лицо. В школе он бы на месте умер, если бы ляпнул такое, а тут… Тут ему вдруг как-то фиолетово всё. Тут он такой далеко не один. – Ааа… А! Да ты же говорил вроде уже, да? Или кто-то ещё может говорил. Никита активно кивает. – Саша, наверное, – подсказывает и, наткнувшись на непонимающе сдвинутые брови, охотно поясняет: – Ну, тот высокий такой блондин, с которым ты сосался неделю назад на пьянке. Никита договаривает как нечто само собой разумеющееся, и ему становится приятно где-то внутри. Чужое, бледнеющее на этот раз лицо эксперта по чужим отношениям напоминает его собственное. Вот года полтора назад Никита реагировал бы так же. А еще лез драться, а не пытался прочистить вдруг запершившее горло. – Никто же не видел? Вадик смаргивает, и Никита с готовностью поворачивает мобильник. – Ага. Вот тут не видели, – листает фотки со спонтанной общажной пьянки, на которой он присутствовал на правах неофициального фотографа курса, и приближает одну из них. Ту, на которой задний план куда интереснее переднего. И виднеется та самая футболка с дебильным принтом. – И вот тут… Всё листает и листает, не торопясь, но надолго и не задерживаясь. Мелькает и Милана в забавных домашних шортах. И её подружка. И тот самый Саша со стеклянной бутылкой в руках. Вроде как «Туборга». – Да мы не по-пидорски же… – Никита улыбается так широко, что мог бы сойти за ненормального. Не по-пидорски, они ага. По-братски. – И вообще это он. Я… Никита сочувствующе кивает, готовый всем своим видом показывать, что конечно же верит во все «он», «я», «мы», «слон» но отвлекается от чужой неловкой болтовни, едва почувствовав вибрацию в кармане. Он рассчитывает на обещанное видео и, увидев вместо него пару строчек, хмурится. Ну обещал же… «Мне через неделю надо будет смотаться в Серпухов дня на три» «Поедешь со мной или можно не бриться?» Прощает за все не отправленные кружки разом. Бывшие и будущие. Да и что ему эти кружки? Скоро без техники посмотрит и потрогает. Милена будто мысли его читает. И уже перед самым звонком задумчиво заявляет, почему-то повернувшись к нему, Никите, лицом: – И платье хочу не белое. А то буду как дура. Он зачем-то кивает. Нет, ну а что, в самом деле? Он бы в белом платье тоже чувствовал себя дурой.