Синяя мечеть

Без чего не может быть настоящего восточного обеда? Без лаваша. Ароматные и теплый, словно солнце, присыпанный мукой, порванный заботливыми руками, он дает силы каждому за столом. Иногда лаваш едят как самостоятельное блюдо, но многие подают с мясом, зеленью, рыбой. Лаваш пахнет далекими степями и близким домом, крепкими дрожжами, свежими полотенцами, бумагой. Его продают везде, по всей Земле. Как выпекают лаваш? В большом таште замешивают муку, воду, масло, добавляют немного соли и опару. Иногда опару заменяют закваской – кусочком теста от предыдущей выпечки. Чистыми руками, с молитвой, люди берут тесто: оно дышит, покрываясь крошечными кратерами. В этот момент лаваш напоминает луну, ее неровную поверхность. Вдохни аромат: какой он родной, знакомый, как сильно пахнет деревом, квашней, необработанными досками, пшеничным полем. Лениво растекаясь, обволакивает руки, но не прилипает. Хлеб живой, он знает все тайны создателя и становится его утешением. Чтобы лаваш получился по-настоящему ароматным, с тонкой хрустящей корочкой и рыхлым мякишем, его надо печь в тандыре. Одним ловким движением хозяйка подбрасывает кусочек вверх – и в полете, насыщаясь воздухом, заготовка превращается в сырой хлебец. Обычно этот ритуал, точнее, его завершение, поручают свекрови. После этого лаваш надевают на ивовую деревянную подушку, плотно оббитую текстилем. Ловко, не боясь обжечься, женщина наклоняется в жерло тандыра. Ее лицо обдает дыханием костра, но рука уверенно делает хлопок – лепешка остается на внутренней стене. Всего минута нужны для того, чтобы хлеб пропекся. Его цвет напомнит о песке, древних рукописях, пряженом молоке, старинных любовных письмах, точнее, их бумаге, человеческой коже. Самое главное – тоненький жареный ободок, хрустящий, твердый. Это он делает «хр-р-р-ур», когда пальцы отламывают часть лепешки. Лучше есть лаваш свежим, только из тандыра. Возьмите немного масла, добавьте туда аджику, чеснок, зелень – и макайте в пахучую смесь кусочки, не боясь испачкать пальцы. Иногда хлеб натирают молодым чесноком, перерезав зубчик пополам. Можно попробовать мягкий хумус: словно масляная краска, ложится он на пшеничное полотно. Находясь дома, в доме близких, под ветвистыми деревьями в саду, на рынке, возле моря, охотясь в горах, наблюдая танцы прекрасных женщин, встречая новорожденного и провожая в последний путь старика, вспомни о кусочке лаваша. Иудеи и мусульмане, индуисты и христиане, атеисты и агностики – всех объединяет крошечный хлеб. За большим праздничным столом, накрытым чистыми скатертями, уставленном блюдами, не найдется никого, кто бы пожалел куска лаваша для своего ближнего. *** Неделя в Брюсселе прошла туманно: Шахина то спала, то ела, то читала, лишенная возможности связаться с внешним миром. Ее душа превращалась в сад, скрытый от лучей солнца. Некоторые растения старались выбраться из бездны, но их корни ослабевали. Она ждала приезда Левоны. И Левона действительно приехала. Это случилось в субботу, после полудня. Таня вошла в комнату и бросила ключи от машины на столик – за ней, словно тень, вплыла женщина. Скользнув по стене, сняла платок: это была та самая, знакомая и незнакомая, последняя любовь Шахины. Не веря в происходящее, аль-Хадрами подпрыгнула на кровати, протерла глаза и лицо потными ладонями. Но видение не пропало. Да, это была та самая женщина. - Левона! – будто птица, Шахи расставила руки. – Левона! Это ты! - Привет, - гостья присела на край кровати и смущенно опустила глаза, - видишь, я приехала. Таня не хотела и не могла видеть эту картину, больше напоминающую заставку какого-нибудь сериала. Оно забрала ключи и осторожно вышла из комнаты. Волна тоски, душевной боли, которая превращалась в физическую, одиночества, презрения, непонимания, грусти захлестнула ее. Все годы она на что-то надеялась? Глупая. «Это все из-за моей тупости, - Тата выбежала на улицу и села за руль, - какой наивной идиоткой надо быть, чтобы поверить в собственный выдуманный бред… Но ничего, скоро все закончится». Нажав на газ, круто вывернула руль – и почти оказалась на дороге, ведущей в город. Надо было убираться отсюда, чтобы уступить место Левоне. Конечно, она просто выпустит пар, а потом вернется, чтобы продолжить служить Шахине, прикрывать ее, подставляться, жертвовать безопасностью взамен дежурного «спасибо» или какой-то новой цацки. Слезы ненависти и горечи заливали Таню, она почти не видела дорогу, только постоянно вытирала рукавом красное лицо. «Нет, так не пойдет. Надо остановится… Они там сейчас нацелуются, а потом я вернусь, завтра много дел… хватит, тряпка, возьми себя в руки…». Припарковав автомобиль на обочине, девушка вышла. Она положила руки на талию, опустила голову: впереди виднелось огромное поле, ветряки, багровый заказ тянулся к горизонту. В воздухе пахло цветами и грустью, какая случается в августе, если возвращаешься в большой город с дачи. Осень, неминуемая осень захватывала Танин мир. Пройдут три дождливых месяца, начнется зима, такая лютая и холодная, какой не бывает даже на Севере. Возле автомобиля кто-то остановился и окликнул девушку. Она повернула голову: впереди стоял высокий мужчина в черной куртке, незнакомый. В руке незнакомец держал зонтик, больше напоминающий трость. Рваный, неясный, размытый человек, такой непримечательный, безликий. Несколько секунд – и кончик ловко коснулся Таниной ноги. Она даже не успела заметить, все произошло быстро, легко, бесшумно. «Как больно», - это единственное, о чем подумала она. - Где Шахина? – незнакомей наклонился над ее телом, которое пробивали судороги. Казалось, влажный огонь поднимается до самого мозга, обволакивая сердце и легкие. Стало невыносимо дышать. - Я не знаю, - Таня еще находилась в полном сознании. Она слабо понимала, что происходит с телом, но мозг будто обострился. Глаза. Эти острые, стеклянные, желтые глаза. Никогда раньше Таня таких не видела. - Назови адрес, и я обещаю, что помогу тебе, - голос, как вата. Он такой далекий, словно за стеной. - Я не знаю! – Тата кричит, однако этот крик тише шепота. - Ты уверена, что хочешь до конца оставаться с этой сукой?! - До конца, - пена, очень много пены. Пена заливала рот, она валила через нос, будто кто-то невидимый распылял ее изнутри. Боли практически не чувствовалось – только судороги и прерывистость дыхания. Таня все время приказывала себе дышать, дышать глубже, но органы не слушались. Она кричала, но рот уже не открывался: вопль превратился в тихое мычание, а в глазах темнело: вечер стал глубокой беззвездной ночью, такой бесконечной, как морская впадина во время шторма. «Как собака», - подумала она. Руки милой нежны - дай, Аллах, прикоснуться губами, Не останется тайны - любовь остается меж нами. Подскажи мне, мудрейший, где найти дикий красный цветок Чтобы дать его милой - она растоптала б ногами! Я искал этот путь, как слепец, заплутавший на рынке, Одержимый и смехом, и легким дыханьем... глазами. Все отдав, не найдя, что останется вечным вовеки Словно волк в этом мире, гуляющий под небесами. Пусть луна будет матерью, домом же будет пещера, Напои меня, добрый Аллах, напои меня снами! Пусть к чертогам любимой принесет весть благую дудук Напоит ее сладким щербетом, накормит речами. Пусть слепого поэта исполнено будет желанье И могилу мою да украсят живыми цветами! *** Послушай жалобное пение дудука: словно далекий невидимый голубь, прилетает он к нашему дому. Пустынные морские берега, одинокие отвесные скалы, пески, не знающие края, караваны, везущие грузы по бесконечным пустыням – и ласковый шепот любимой, что навсегда остается в чужом краю. О дудук, оживший в руках мастера, моя печаль, моя любовь, мой посланник... В суфийском танце услышу твой зов, сквозь сон почувствую касание дерева на губах. Возьми зурну себе в жены, и ничто не разлучит ваши одинокие души. Освяти дорогу, не оставь, возвесели и верни мысли туда, где живет душа моя. Пусть родная душа, услышав в виноградном саду плач и смех, улыбнется: это я шлю весточку. Одному Всевышнему известна тайна дудука, а мы – только капли на цветке, дрожащие от соприкосновений с ним…