Печальное очарование вещей

      Человек человеку волк. Даби осознает то, как никто другой. И у него, кажется, собственные кости трещат — точно хворост в костре — собирается, дозревает внутреннее раздражение. Оно такое ощутительное, горячечное, что кровь бурлит в жилах, подстегивая. От героев несет подгнившей плотью, их насквозь пропитанным чревоугодием, вздутым алчным сердцем — то прекрасный воздушный шарик, накаченный гнилью.       Хочется сплюнуть всякий раз, когда он слышит, как восхищаются ими ажно дети. Сызмала привитое уважение, умноженное на собственные амбиции и идеальную модельку мира внутри, дает в результате чаяние быть похожими на них, стать однажды такими же. Любой ребенок обречен потому стать переведенным родителями ресурсом. Сироты же свободны в своем сознательном выборе, брошенные дети — подозрительные, обиженные — то, что ему нужно. Среди них, положительно, уже есть тот новый потенциал: юное, несообразительное, не унавоженное критикой и не вспаханное еще поле сознания, где Даби сможет взрастить семя смуты и хаоса. И когда как следует постараться, он понимает, — его ожидает урожай, что непременно возместит всего его труды.       Пятно ошибался, действуя самостоятельно. Его идею невозможно протащить одному, когда вокруг так много удушающих препятствий. Необходимо собирать единицы в сплоченную группу, параллельный, противоположно направленный поток, что сможет противостоять иной массе. Той чванливой куче дерьма, пишущей события героики. Нужны приспешники, преданные друг другу, словно кровные друзья: отчаянно и самозабвенно готовые ходить по трупам, держась при том за руки — так крепко, до алых пятен цепляясь в кожу когтями, вглядываясь при том в звездное небо до сумасшедших бликов в роговице.       Изучая список приютов в городе, Даби сознательно выбирает, подумывая при том, какой может оказаться беднее: равно — в каком из них преподавателям не приходится жеманничать с их воспитанниками. Тратить дорогое время. Превратиться в злокачественную опухоль, отвратительнейшего, но соблазнительного паразита. Притвориться служащим дезинфекционной службы — только в той форме удалось скрыть собственное уродство, спрятать за респиратором притянутую железными скобами улыбку из обугленной плоти, чтобы ни за что не отпугнуть какую-нибудь человеческую личинку. Напрячь уши и прислушаться так, чтобы едва не дышать. Ведь все важны, никого нельзя упустить, не разгадав на что способен. Необходимо тщательно изучить всех подряд, без разбору, измерить глубину душевной травмы, ведь чем дальше дно ее, тем уязвимее хозяин, тем прочнее в нем прорастут корни сомнения, тем преданнее станет он ему в будущности.       Только все они как-то не дотягивают, ни в одном маленьком существе он не уверен достаточно, так что поиски его ни к чему все еще не привели. И Даби начинает гневаться, чувствуя убедительное разорение — времени, внутренних сил, стремления. Пока Случай сам не решил ему подыграть.       Август просырел.       Тогда небо смешивало зекрые лоскуты туч с подрумянившимся закатным небом, и нос забивался запахом мокрого асфальта. Сбегая от человеческой тошнотворительной запруды, злодей пересекал переулки, срезая себе путь тесными кварталами — так они заставлены спичечными коробками съемных квартир. За желтым светом в окнах тех муравейников несмело проглядывали призраки-тени жизни: семейные и одинокие. Всполохами телевизора, пробивавшегося через занавеску, шумом плохо отфильтрованного сигнала в радиоприемниках, звоном посуды и прибитым гулом болтовни. Даби думал о том, что ему очень легко, в самом деле, нарушить мнимую слаженность всей той хрупкой системы: потому что стоит ему только захотеть — и тут же все эти постройки вспыхнут, истлеют и рухнут. Точно мрачные склетики-кости домино, которые накладываются на друг дружку.       Он помнил, что испытывал страшный голод тогда, решительно такой страшный, что едва не рвало. Пустой его желудок выл, пускаясь во вредный самосаботаж — проделывая новые прожорливые язвы. И тогда голубая тюль на первом этаже ближнего к нему плоского домика задрожала вдруг — и стало видно, что кто-то смял ее ладонью. Карниз тут же рухнул, обличая беззвучную пантомиму. Словно кулисы разъехались, а он — восседал совершенно один в центре зала на сиденье, обитым старым, затертым велюром. Только та сцена — так себе, тощая панелька, и все вокруг нелепое и сырое.       Человек, чьи волосы на самой макушке ухватил другой человек, значительно уступал другому в росте: родитель и ребенок, отчего-то тут же предположил злодей. Физиономия старшего — смятое яростью подобие лица, гнилой расплющенный овощ, и вторая рука занята ремнем с широкой бляхой. Которая тут же прилетела во взлохмаченную напротив голову. А дальше снова и вновь, несколько резких и убедительных раз подряд. Словно перед ним не дочь, а какая-нибудь несчастная скотина. В первый раз так, по обыкновению, не бьют. Когда впервые делаешь это — со стороны могут углядеть определенную застопоренность, отсутствие гибкости. Волнение совести.       Тощие руки потянулись защитить лицо от черной губительной ленты. Даби помнил свистящий-захлестывающий звук такого удара, тот его изворотливый вопль шепотом. И как сдирается при нем кожа, печет и пульсирует уязвленное место, аккурат наполняясь саднящей обидой, — он хорошо помнил тоже. И сколько бы не отваливались струпья от тех несметных зазубренных ранок — сердце все равно помнило всякую из них. Даби это все хорошо знает.       Услужливая змея-память вновь завилась там, у висков, принуждая смежить налитые усталостью веки; ее хвост-трещотка заелозил по рваной ране в груди, затянутой паутиной ушедших лет. Он глубоко вдохнул и словно проглотил с тем вдохом стекло, как-то натужно двинулся вперед, к следующему повороту. Погрузившись во тьму, в холодную глубину сознания, где морские черти — эти удильщикообразные чудища воспоминаний — крейсировали за своими лампочками, разинув уродливые пасти. Он обнаружил тогда, что спина его вспотела — выжимай. И нутро все вывалилось наружу, на мокрый асфальт, прикипело к нему — не отдерешь. А голова загудела от нового открытия: в намеченный приют злодею больше не надо было заглядывать. «‎Это не эмпатия, а план. Достаточно хороший»‎ — рассуждает он, чиркая по привычке зелеными головками спичек о коробок одной рукой. Развивает мелкую моторику. Получается изумительно хорошо и ловко.       Он всего лишь ищет свежую кровь, исходя из собственных, корыстных интересов и требований. Никого и ни за что не спасает: действиями своими создает ситуацию выигрышную, определенно лучшую для всех сторон. Выгода.       Потому что тянущийся, утягивающий за собой вес добродетели — то, что есть удивительной ее причудой. И альтруизм — это идеальная ее сказка, гадкая насмешка над всем живым. Действительно живым — в том его простом понимании, когда есть движение и развитие, значит — новая и сомневающаяся сторона. Ему не хотелось совершать дел, что их принято называть хорошими. Ему, по правде, вообще ничего не хотелось бы совершать, потому что вся его отрада это наблюдательная, созерцательная — нейтральная — сторона. Тихая и утешительная своим мятущимся успокоением. Только из всего вокруг явствует, что ничего готового нет, на что бы можно было поглядеть. Когда вид с окна не мил и не угождает — остается его поменять, потому что не смотреть — не получается. И подпитываемый детской обидой, он есть тем, кем есть: одержимым и разрушительным. Даби.       И о том, что кому-нибудь станет неудобно, в голове его мыслей совершенно не намечается, в груди у него не штормит от иного взгляда, принципиально и во всем отличающегося от его собственного. Потому что всю жизнь Даби самому неудобно. Все его ество — неудобно. В его понимании мир — неудобен, просто непригоден для того, чтобы тот возможным было созерцать.       Благими намерениями устлана дорога в ад — Даби каждому рад повторить. Повторяет каждодневно и себе. Только камень собственного сердца у него странно надкалывается всякий раз, когда он смотрит в чужое окно. Как будто бы он испытывает при том сочувствие к увиденному, тот животрепещущий отклик на что-нибудь им самим когда-то умерщвленное и надежно припрятанное. От страшного внутреннего противоречия голова его закипает. И что-то внутреннее, подтачивающее и убедительно противное подсказывает ему, что он фальшивит. Совершенно во всем. И все его шаблоны по швам трещат и расползаются.       Карниз не поставили на место, так что он видел те неудачные перформансы-представления еще несколько раз, когда проходил мимо. Разведывал о неуклюжей, неудавшейся семейке. Всего лишь отец и малолетняя дочь. И в той комнатке, захламленной всякими шмотками и тряпками, самая обыкновенная и простая потасовка — это бамбуковая палка, которая по обыкновению подпирала фикус в горшке и которая непременно хлопала ту малолетку по плечам или худющим голеням.       Больное скарлатиной — или чем там они болеют — несуразное кошмарище вскоре выскочило на него само. Сентябрь дотлевал, он помнит, как неожиданно тогда похолодало. А она стояла совсем по-отчаянному босиком, наступив на скомканную жестяную банку. «Sprite» — намекала выкрученная подпись. Торчащий уголок растопыривал средний и указательный пальцы щуплой ноги. Рядом пролетела обертка из-под батончика, шкрябая по дороге: постукивая ненавязчиво по ушам, донимая всегда пустой желудок. Побрила себя налысо. За ушами немного осталось. «‎Чтобы не схватил снова за волосы» ‎— догадался он.       Это непонятное безобразие часто-часто дышало, так что крылья маленького, запекшегося кровью носа широко раздувались. Все ее небольшое тело напряженно подрагивало, и сама девчушка наверняка не осознала до конца, где вдруг очутилась. Словно бы ей не верилось окончательно, что у нее получится когда-нибудь сбежать.       Сердце его заметалось, нутро задрожало, а кровь вскипела в жилах от ощущения убедительно живого и сильного. Вот оно — то, что искал. Тот, кто ему нужен. С гематомами у виска и с синим ухом, безволосое и отвратительное, от частых побоев почти серое. Некормленное и нелюбимое. С сухими, истерзанными укусами губами и ногами в странных счесанных ранах. Со свежим ожогом на запястии от утюга: он видел, как вчера его поставил ее исступленный родственник, зажав голову меж коленями. Со взглядом ошпаренным, уязвленным — тоскливым и положительно очень потерянным. — Твое имя? — попробовал начать он, заглядывая в белые, широко открытые и изумленные глаза. Они лоснились знакомой жаждой, ослепленные предавшей справедливостью. Блики там замерли, так что те взгляды потускнели, казались сероватыми, совсем как лохматые тучи в небе. Нижние века подрагивали, а густые брови взметнулись вверх и странно съехались.       Словно в грудину всадили нож и хорошо повернули внутри. Парочку настойчивых, несдержанных раз — к кровавому крошеву, убивая теплое и распахнутое сердце.       Она не проговорила ни слова и не сдвинулась ни на шаг, сузив свои большие и подозревающее глаза, почти вызвав тем у него острую насмешку-лезвие, все сипавшуюся и ухающую на губах. Почти соболезнующую и точно нездоровую. Такие потрясающие и захватывающие глаза обвиняли все вокруг. Они были самим обвинением, в чистейшем проявлении его. Даби мог поклясться тогда на крови, что он влюбился в те глаза, как и во многие другие отвратительные вещи когда-то. Молодой человек почувствовал то настолько глубоко, что почти пропустил, как она стала топорно оглядываться: искать, в какую сторону побежать дальше.       Опустив капюшон и приосанившись, он протянул к ней руку. Не улыбаясь утешительно и не подбадривая, только прямо и грузно на нее уставившись, заглядывая и заискивая. Точно так же, как то маленькое и угловатое, тяготеющее к мщению существо рассматривало его самого, изумляясь его непокрытому уродству на лице и — он точно уверен — восхищаясь ему. Исполненное скверной, отравленной идеей — и Даби не помогал к тому ей прийти. Он понял тогда очень хорошо, что означает найти душевный отклик — то исключительное, потрясающее резонирование человеческих идей и чаяний. На него смотрели глаза — бесцветные, бездушные, слепые — именно те, какими и он когда-то сам смотрел на мир. — Я — Хоши. — ответили ему эти глаза. Девочка шагнула, накренившись случайно, и жестянка отклеилась от ее маленькой ступни.