Печальное очарование вещей

— Я думаю, это поправимо. Мое поведение. — говорит Хоши, рассматривая его лицо, каждую складочку на шрамах. Так, что это почти осязалось — ползущая тень ее блеклых глаз.       Снова это делает.       Она всегда пялилась на него, словно бы его изображали на иконах, и детская ее, одержимая на нем фиксация разводила у него в крови удивительную сыворотку всяких восторженных чувств. Настолько непостижимых, что сам он иногда поддавался им, отмечая приятную пустоту в сознании, почти довольное чувство — как если бы оказался вдруг под весом неукоснительной волны, превосходящей и погребающей под своей тяжестью, сокрушающей. Она, поднимаясь во всей своей свирепости, существовала неизбывно, обрушиваясь на него вновь и вновь, не щадя, как если бы мир — совершенно все восприятие — закоротило однажды. И Даби никогда бы не сознался себе, что это сильнее его — то подспудное желание кому-нибудь понадобиться. Так что его забитое и хромое самолюбие подчас лоснилось, начищенное хорошей губкой постороннего одобрения. Вновь приводя его к колоссальному внутреннему диссонансу, тому щемящему шквалу в своде ребер. И его ощутительно уже подмывало: под ногами не чувствовалось дна, вокруг давно существовал только неуютный водный простор — океан самой простой человеческой нужды.       Его океан был черным и неизведанным, в нем о суровые рифы потерпело крушение сотни кораблей — робких, оборвавшихся мыслей, которые он никогда не осмелился бы закончить. Люди мечтают о ласке и похвале. Казалось, за ядовитой морозной мглою в тех водах тускло маячит именно та догадка, почти тайна. Для самого Даби запретная и уродливая.       И он не то чтобы очень все это понимал, думал раньше (и считает, что думает так до сих пор), что то удел червей, тех убогих героев — следование за ними толпы точно таких же беспозвоночных уродцев. Даби не осознавал до конца, что его тоже могут любить. Просто так и ни за что — за спасенную им, злодеем, жизнь.       Хоши получилась, соображалось ему, слишком хорошей, и тот ее подлинно щенячий взгляд — неоспоримое и точное доказательство тому, что он с нею ни разу не прогадал. Пускай ее обозленность и упрямость непоправимо приводили к проступкам часто далеко не мелочным, воспитывать ее удавалось восхитительно легко. Чтобы она себе не удумала — она никогда не шла ему наперекор буквально, и те воодушевление и восторг, с какими она смотрела на Даби, совершенно несознательно его подкупали.       Удивительно, насколько скоро таковые размышления стали главной его слабостью перед нею, которую сообразительная и фанатичная Хоши в своем хаотичном пубертате ловко разгадала. Своими хитрыми глазками, этим непосредственным и почти лютым упоением в них, у ней получилось отнять его опору под ногами, Даби ослеп. И таковская его трещина лишила парня в одно время всякой ясности в уме, так что он едва не упустил девочку из виду — и опустил вместе с тем много несомненно важных вещей. Потому теперь, разглядывая ее в ответ, он нарочно сузил веки и, скосив голову, долго думал, прежде чем ей ответить. — Ты, Хоши, просто маленькая сука, если думаешь, что я снова поведусь на это. — он ухватил ту взашей, и длинные пальцы его скоро зацепили девичий загривок, путаясь в отросших волосах — густых и совсем белоснежных, смешно отливавших на ее по-зеленому желтоватой коже.       Она и не вздрогнула совсем, только смежила веки. Молодой человек наблюдал, как под ними, дрожащими, закатываются глаза, плавно вот так ползут ко лбу над дрогнувшей клеткой ресниц. У него от такого зрелища легкие съежились и высохли.       И он снова едва не оттаял тогда. Ему стоило некоторых усилий это — представить, что те ползущие под веками яблоки глаз — тоже желтые.       Верно, эта маленькая сука-Хоши подхватила желтуху, гребаный гепатит, потому что баловалась героином и наверняка всадила себе какую-нибудь сраную грязную иглу. И теперь хотела вновь усыпить бдительность его этим своим гадливым, преданным взглядом. Потому что понимает совсем неосознанно плутовским нутром то, что и сам он не до конца сознает и принимает: как важно ему находить иногда те безумные и полные обожания белые ее глаза, направленные на него так, словно не на кого больше смотреть. Даби обвинял себя подчас в самовщине, когда начинал размышлять об этой своей тщедушной зависимости, но тогда находил, что ему вовсе неважно, как на него будут смотреть другие люди. Хоши — это подтверждение его поступков, как-то понял он, и пока она на него смотрит — он все, определенно, делает правильно.       Только если раньше такое раболепие перед ним усмиряло гнев его, когда она совершала какие-нибудь ребяческие свои промахи, то теперь у нее ни за что не получится. Маленькая проныра стала старше, а совершаемые ею поступки — более досаждающими. Гнев свернулся у него в крови черной копотью, сделал его совершенно безумным — и все то кишащее в нем зверство он надумал теперь обличить перед ней. Суставы в пальцах неприятно зачесались, запекли.       Сам невоспитанный — так и не узнал, как следует учить детей.       У него никогда не водилось денег, и в той конуре, совершенно жалкой, где он жил, это очень хорошо отражалось. Тут из всех чудес технологий стоял только хилый приемник и электрочайник (там вместо воды грелась накипь) — и двое они обещали в любой удачливый для этого в момент рассыпаться. Прокормить себя редко удавалось на порядочный манер, и Хоши доставалось тоже совсем мало. Так что он допускал иногда помышлять, в особенные отчаянные периоды, что девчонка сбежит от него, когда ей наскучит вся сырость и плесень его невзрачного жилища. Но, положительно, двинутая эта девочка достаточно уютно чувствовала себя в его недоносках на диване, всём в страшных пролежнях, стоявшем на деревянной плоской подкладке — потому что пол под ним прогнил и опустился.       Она таскала всякие его старые шмотки, не брезгуя ажно штанами и бельем, — а все те тряпки, тем не менее, однозначно были ей велики. И никогда не стыдилась спать вместе с ним или залезать к нему в ванную, следуя за ним по пятам как слепейший котенок, пока она не выросла еще чуть больше и ему самому пришлось по вполне понятным причинам ее от себя отстранить.       Видимо, Хоши перенесла то очень болезненно, и в одно время стала пропадать чаще обыкновенного (он никогда не запрещал ей шататься по улицам: делал все совершенно иначе, чем больной на голову папаша). Тогда ее кожа, размышлял он, и начала желтеть. Даби предполагал сначала, что у нее вполне могут обнаружиться какие-нибудь проблемы с печенью из-за плохого питания, — каких только сам не нахватался, почти всегда голодный, — потому никогда не придавал особого значения оттенку ее тела. Пока случайно — а все получалось у него с ней наобум — не обнаружил Хоши спящей по возвращению домой.       Стоит признаться, что заботиться у него получалось плохо.

```

      В этой норе, именуемой съемной квартирой некоего Даби, всегда темно — неважно утро или ночь — и сумрак тут перемежается с плесенью. В тот вечер не было ни на люмен светлее и никаких фатальных и поэтичных стечений обстоятельств не наблюдалось. Он вообще, по правде, в романтизацию всякую не умел, это чувство прекрасного у него давным давно отсохло, будто бы атрофировалось. Только память о чем-нибудь хорошем — осталась как рудимент.       На потолке грибка обособленно много: грязные склоки иногда получались столько затейливыми, что Хоши, засыпая под керосиновый светильник, угадывала в них всяких зверей. В левом углу, если верить ее словам, какой-то (в его сознании все однокоренные к «благородие» странно цензурились) олень распахивал поле своими косматыми рогами, а тяжелые его копыта врастали в голову страшной рыбе. В самом деле — девчонка болтала так много о том, что видит на его сыром потолке, словно бы они просто лежали на уютной, мохнатой зеленью юдоли и глядели в забитое тучами небо, когда бы говорить об этом было нормально. Даби не видел все равно никаких оленей там, только зеленый или серый, отвратительный налет. И ему все не терпелось в такие моменты затушить лампу, потому что его до зуда раздражало то дряблое, тусклое свечение, в котором тени от всякого хлама, хранившегося на столе и на шкафах с полками, ползали по полу и удлинялись.       В самом деле, кто-то смотрел на тучи или угадывал созвездия. А кто-то разглядывал плесень на потолке. В таком ничуть не зазорном занятии главное уметь помечтать, а другое — не имеет никакого совершенно значения. Хоши понимала это и никогда не жаловалась.       Малолетка тогда развалилась в углу дивана: она спала сидя, подогнув ноги в коленях, и на ней ничего совершенно не было, кроме его трусов и майки. Острые те колени смешно, еще по-детски розовели, и рот ее был приоткрыт — так что с одного уголка подтекала слюна. Рядом, по правую ее руку, стояла открытая банка с джемом из персика, что с нее еще торчала чайная ложка, — вот значит чем были обмазаны впалые щеки. Ему вдруг тоже сообразилось усладить себе жизни — и он подтянулся к ней поближе, чтобы точно так упасть на диван.       Он грузно на него завалился, без всяких хлопот о том, что разбудит ее — такого за ним не водилось. И тем не менее подумал, что странно, как это она даже не пошевелилась: и от ощутимого толчка и от едкого скрипа. И тогда Даби заметил случайно, какими счесанными оказались девичьи голени. Выудив ложку с банки — еще только не глянув — юноша представил на ней копоть. Ту самую, что она появляется, когда ложку подогревают снизу. Даби, стоит заметить, странно засомневался тогда, откладывая вдруг озарившую его догадку, хотя и привык заранее принимать самый крайний исход. Злодей не торопился смотреть, чтобы узнать наверняка что там, точно подбирая оправдания — так перекатывают меж пальцами одну за другой бусины церковных четок.       А она правда была, эта ложка, вся нахрен черная с обратной стороны.       Пока он лазил там, думал, что ей нужны новые какие-нибудь тряпки, хотя бы, наверное, для начала пара трусов — она вмазалась прямо на его дырявом диване. Сидела и чесалась как прокаженная, пока не отключилась — настолько обдолбалась, что и не подумала о том, чтобы спрятаться как положено.       На пальцах от ложки остался джем и темный мазок — от сажи.       Даби наклонился к ее шее и, точно свирепый хищник, втянул запах. Стоило бы видеть, как задвигались оголенные, лишенные кожного покрова мышцы его лица, когда заходили под ними желваки. Через грошовый гель для душа, тот почти немылящийся порошок, перебивался гадливый, кислотный душок. Жилка там отстукивала пульс, столько лихорадочный, что ему тут же захотелось ее придушить — просто свернуть эту шею, щелкнуть ею, переломить как сухую палку. Зубы у него свело от злости — такой же обугленной, как и ложка, тонущая в розовом и сладком персиковом болоте. В детском джеме. Перемешайте, чтобы мякоть равномерно распределилась и было вкуснее.       Движением до хруста строгим он вывернул мелочи руки — те тонкие, бледные ветки, что на них толком и вен не различить. Сложно было вообразить, как она ищет эти свои вены, маленькие хитросплетения внутри ее тела, перетаскивающие жизнь и смерть. Вот там при локте еще алел противный след от недавнего укола. Даби сдавил сильнее, плотно стиснув челюсти, при этом совсем смутно отдавая отчет тому, что делает. Костлявая туша под ним дрогнула и забрыкалась тотчас, напрасно силясь скинуть путы его тяжелых, безутешных объятий. Так обнимает, подумалось тогда Хоши, сама смерть. И от той неумолимой смерти пахнет как от Даби. — Что это за хрень, а, сволочь? — закричал он на нее. Злодей редко поднимал голос, так что от непривычки у него заболело горло. Казалось, все капилляры в глазах его лопнут — от того ужаса, ветром мысли угодившего прямо в лицо, содравшего мясо оттуда прямо к черепу. «Где доставала на это деньги?»       Вспомнились привокзальные панели, пришкольные, притусовочные. Все эти узкие, мелочные и серые лица выставляющих себя на продажу людей. Скопления невзрачных полуживых тел, зачем-то торчащих на площадках — как плесень на его потолке. Если им не было места, где сесть, то они обязательно лениво, в развалку фланировали, потому что просто стоять и держать равновесие у них ни за что бы не вышло. Вы ошибаетесь, когда представляете на месте проститутки обыкновенную женщину. Они бывают разного пола и возраста, воспитания и образования. Но их жадным глазкам и завлекающим ухмылкам тысячу лет, а у того отчаяния — ничего общего с идеей о человечности.       Девчонка не могла ничего ему ответить, даже если бы очень решительно захотела. Потому только мычала, втягивая напрасно воздух через дряхлую простынь в катышках. Такая себе диванная щетина. Язык у ней присох к небу, пока тело ловило страшный наркотический приход. Из век тогда брызнули слезы — они ощущались совсем ледяными, когда вся кожа пылала, словно бы всю ее окунули в горящий спирт. Она думала — точно знала! — что это все Даби сделал: именно он так больно схватил ее за волосы и столько крепко придавил, что забылось как дышать. Забылось, как ее зовут и что она тут делает, кто она вообще такая и почему. И держал вот так очень долго, пока все кости у ней трещали, а желудок кипел и вопил — плохо, значит, зашла дурь.       На деле же вмазалась Хоши очень прилично. В сознании у ней красиво лоснился литый желтый шприц — золотой и конечный. Он улыбался ей беззвучно и безулыбочно: ровно таким счетом, каким и мог улыбаться медицинский инструмент в бреду. А потом вдруг защерился и вспыхнул удивительными, странными блестками — и у ней все тело свело томительной, острой судорогой.       Вот так. А дальше темнота и — ничего. И только Даби, утирающий взмокший лоб, почти сбивающий при том скальп — ласкающий.

```

      А дальше на самом деле ломка: такая, какая она есть. С задернутыми шторами, настежь открытыми окнами, кислой рвотой, слезами, соплями, с разоренной постелью и царапинами — от ногтей — на виниловом дешманском полу. И все это в вечном сумраке его комнаты, затхлом, совершенно непроветриваемом воздухе вместе с плесенью и мышами под гнилыми половицами. Даби думал, что отбросит коньки вместе с ней тогда, ползающей у его ступней, перекосившейся и озверелой — точно удивительное пресмыкающееся. Она пиналась и плакала, захлебывалась желудочным соком и каталась по этому заблеванному винилу, суча босыми ступнями. Повизгивая иногда и подвывая, смыкая себя за неровно стриженные патлы. А когда тело ее перестало извиваться и неистовствовать и он решил ее умыть, то Хоши вдруг резко вскочила и набросилась на него, как какая-нибудь отчаянная химера, совершенно злое существо. Она больно его тогда укусила, вцепившись в него всей своей мокрой и холодной тушей, как язвительная, осатанелая выдра, почти намертво приклеившись к нему.       Ее отпустило только на четвертый день: стала говорить и ходить самостоятельно. И при этом выла снова, вымаливая и уповая на прощение. И он не злился на нее: у него был такой человек, очень ценный и занимавший в подобных маргинальных нишах свое, нужное место, который бы помог ему избавить Хоши от зависимости. Он стирал память своей решительно очень полезной причудой — малолетка бы просто забыла о том, что забавлялась когда-то хмурым. Только Даби был бы не Даби без своей мании проучить досконально всех. Заглянуть в их взгляды и отыскать там противные, тлеющие под карой возмездия угли. Ему казалось то слишком простым — просто избавить малолетку от такого воспоминания. И тогда, в самый первый раз как поймал ее, так и не решившись и передумав, сейчас он был настроен и готов. Это превратилось в безумную цель, легкую в достижении, зовущую и подогревающую. Злодейскую. — Я проучу тебя так, что ты ни за что больше не захочешь взять себе ни капли этого дерьма, Хоши. — говорил он ей, всматриваясь в ее нелепое лицо — от бывшей смазливости в нем ничего не осталось, все выражение там застыло угрюмым, плохо отделанным изваянием.       Она возилась с теми сиротами, что они и подсадили ее на эту увеселительную, решающую на время беды с башкой порошковую херь. Отвлекающую от насущных хлопот взрослую игрушку. И он приволок ее туда, в их хранящую детские мечты о хорошем обитель, прямо ночью, после отбоя, когда все из ее тщедушных дружков уже, положительно, были в своих маленьких кроватках и крепко спали. Хоши, мнилось, не понимала или старательно наводила на себя такой вид.       А потом все вспыхнуло. Зажглось синим. И маленькие горящие дети стали выпрыгивать с окон, падать, кататься по земле и вопить. Адские голубые агератумы и люпины, мышиный гиацинт — все холодного, гармоничного оттенка — вдруг выросли на лысой полянке. Все то красиво отражалось в ошеломленном, не осознающем взгляде Хоши — белые те зрачки впитывали в себя всеобъятные языки страшного кострища, утопавший в них остов сиротского дома, маленькие обгоревшие тела под ним. И ноздри ее широко раздувались, впитывая этот запах — подсмоленной плоти и смерти. Зацепившиеся в веках слезы, слюдяные отчаянные озерца, скоро заструились по нежным щекам — и те желтые щеки в синих бликах его разрушительной причуды померещились злодею и вовсе зелеными.       Он думал со взмокшей от жара спиной, что в самом деле на нее не злится. Только задавался саднящим, очень колючим, вставшим комом в горле вопросом о том, как все-таки сумел такое допустить и где прокололся и упустил. И какие решения принимал вместо нее когда-то, чтобы самому избежать той страшной участи героинщика, что вполне могла настигнуть и его тоже.       Хоши молчала тогда, у нее с краешков рта выливалась подтравленная гадостью кровь. Она прокусила себе язык. А шею крепко сдавливала рука Даби. Холодная ладонь вросла в нее — вытаскивала душу.