Tas trompuda o quieres beso?

      Чужое дыхание, близко-близко к шее, не давало думать нормально, заставляло Рохана поверхностно метаться от мысли к мысли. Джоске не ставил засос — выжидающе смотрел в глаза, как верный пёс, которому на нос положили лакомство. Как бы ни хотел, без разрешения не сорвётся. А сорваться Джоске ой как хотелось. Кишибе, такой желанный и горячий, наконец-то был тут, прямо перед ним, ничего из себя не строил и тоже сбивчиво дышал, не зная, что ему делать. Гитарист лизнул место, которое открывалось из-под расстёгнутой на пару пуговиц рубашки, потом подул, заставляя поёжиться на и так холодном ветре, а после поцеловал, поцеловал над ключицей, под ней, поцеловал шею, пробираясь поцелуями к губам, минуя чужие скулы.       "Дай мне пометить тебя, я хочу тебя, я хочу тебя всего" слишком открыто читается в глазах Хигашикаты, и Рохан в который раз отводит взгляд, не в силах выдержать чужой напор.       Он всегда ненавидел засосы, все его предыдущие партнёры так и рвались его "сделать своим", убить в нём гордость и подчинить необузданный нрав. Но куда тогда было Кишибе до чужого мнения (да и сейчас ему плевать ничуть не меньше), он пинался, кусался в ответ в два раза сильнее, если кто-то имел наглость оставить след на его идеальной коже.       И вот появляется он. Ведёт себя как последний идиот и влюбляет в себя как в последнего идиота. Смотрит своим щенячьим взглядом и преданно ждёт. Свалился на голову как снег в июле. Идиот. Просто идиот.       А Рохан чем лучше? Кишибе бы с радостью провёл аналитику, да не может — мысли заняты парнем, который вылизывает его шею. И в любой другой ситуации Рохан наверняка бы оттолкнул, сказал, что ему противно, но сейчас он не мог вообще ничего, врос в место, на котором сидел, и прикрывал раскрытым альбомом бугорок, образовавшийся совсем недавно.       Казалось бы, как могут подобные простые ласки породить в Кишибе столько эмоций, но, кажется, в простоте их и содержалась вся тайна. Рохан, который всю жизнь жил так сложно, да и не искал ничего иного, просто забыл о том, что поцелуй может быть нежным и искренним, а не противно отдающим алкоголем и призывающим побыстрее раздвинуть ноги, забыл о том, что не обязательно искать себе предлог для того, чтобы хотеть оставить человека рядом с собой, влюбиться в него и признать свои чувства. А ведь всё это кажется такой глупостью.       Но на фоне поцелуев Хигашикаты любая глупость, любая попытка быть разумным с лёгкостью меркнет, и это пугает как никогда. Пугает, но почему-то не отталкивает. — Боже, Рохан, я так больше не могу, — Джоске поскуливает, упирается лбом в его плечо и тяжело дышит. Всё-таки организм у парня ещё как у подростка, хоть и выпустился из школы, хоть и почти закончил обучение на первом году университета.       Кишибе окидывает взглядом гитариста, пытается сосредоточить остатки мозга на одной цели — оттолкнуть Хигашикату. Но как он может сделать это, когда ебаный Джоске скулит, сводит ноги, пытаясь скрыть эрекцию, и возбужденно ёрзает на месте? Никак, вашу мать, совершенно никак.       Рохану страшно непривычно такое поведение, страшно непривычно, что парень не действует сам, не валит его на бетонную грязную крышу и не хочет плевать на его чувства. Такое с ним, кажется, впервые, и художник практически теряется в этих новых эмоциях, понимая, что боится сделать первый шаг. Тем более что они на улице. Практически ночью. Лобызаются на фоне месяца. И Джоске стонет. Сладко-сладко стонет.       "А к чёрту!"       Рохан медленно, толкая за плечо, поднимает Хигашикату, смотрит в его глаза, будто в последний раз пытаясь отыскать причину, по которой ему следует остановиться. Но в чужих радужках лишь бирюзовый свет, просьба продолжить и затуманенный взгляд. Полное лишение тормозов.       Он целует неаккуратно, но как можно медленнее, напирает, заставляя Хигашикату откинуться назад, самому разлечься на грязной крыше, случайно задевает раскрытый пенал, из которого летят все карандаши. Если парень начнёт жаловаться на грязь — Рохан ему новую одежду купит. Но Джоске молчит, смотрит преданно и желает лишь поскорее избавиться от проблемы внизу живота. — Ты думаешь, я не видел, как ты пялился на меня все эти месяцы?— шепчет он в чужие губы, расплываясь в ухмылке, когда гитарист отводит взгляд. — По твоему выражению лица всё абсолютно ясно, сколько бы ты его ни прятал, — руки Рохана скользят под жёлтую майку. Боже, какой позор, прямо на ёбаной крыше. Он даже не видит толком ничего. Но ведь продолжает. Водит руками по животу, обводит пальцами рельеф каждого кубика и всё никак не может понять, откуда у Джоске такое идеальное тело. Скользит рукой выше и, коснувшись соска, слышит тихий выдох. Обводит ещё пару раз, а Джоске уже хнычет, дёргая бедрами, умоляя прекратить свои мучения.       Кишибе чувствует, как в собственное бедро упирается чужой стояк, и двигает ногой, а гитарист стонет едва слышно, закусывая губу. И тихо, кажется, шепчет его имя, подаётся вперёд снова, а потом ещё. Хигашиката водит руками, не зная, куда их деть, пытается сначала ухватиться за бетон, будто за простыню, но когда фокус не прокатывает, тянет руки к Рохану, цепляясь за свою кожанку. Притягивает за неё художника ближе, почти валит на себя и вцепляется в губы трепетно и нетерпеливо.       А Кишибе продолжает проводить ногой, натыкаясь на чужие порывистые движения. Джоске уже почти не скрывая стонет, и Рохан понимает, что и сам действительно сильно возбудился.       "Твою мать, какого чёрта он такой сексуальный?!" — единственное, что проносится в голове. Одной рукой он продолжает водить по груди Хигашикаты, наклоняется и целует в шею легко, на пробу. А Джоске, не думая, открывается ещё больше, откидывая голову.       Мангака в последний раз думает, что он, наверное, самый тупой идиот на свете, в данный момент даже тупее Джоске, а после перестаёт двигать ногой и опускает руку на пах парня, тот открывает доселе закрытые глаза и смотрит на Рохана с благоговением, не веря. Он сам не особо-то верит, но действительно спустя мгновение расстёгивает ремень, а затем принимается за пуговицу с ширинкой. Несмотря на то, что делал художник всё умело и без задержек, момент для обоих всё равно казался бесконечно долгим.       И когда рука Рохана наконец-то касается члена сквозь боксеры, у Хигашикаты само по себе вырывается протяжное "Ро-о-охан", что заставляет Кишибе прикусить губу от резко нашедшей очередной волны возбуждения.       Художник двигает рукой быстро, но почему-то ловит себя на мысли, что заканчивать не хочет. Или хочет. Чёрт, он уже ничего не знает.       Джоске дёргает бёдрами навстречу и с каждым разом хнычет почти капризно, кружит голову Рохану. И кончает, спустя ещё несколько движений со словом "блять" на губах. Рука Рохана в сперме, живот Хигашикаты в сперме, и оба тяжело дышат. — Рохан, я тебе говорил, что ты мне очень-очень нравишься? — у Джоске от прошедшего возбуждения скопилось немного влаги у кончиков глаз, и оттого они блестели в темноте ещё сильнее и выглядели почему-то больше. Кишибе смотрел в эти глаза и понимал, что застрял. — Я и без тебя это знаю, — Рохан делает серьёзную мину, но сам весь краснющий — и от комплимента, и от всё еще не сошедшего стояка. Хигашиката притягивает его к себе снова и обнимает, кладёт руку на пах, желая доставить удовольствие и художнику, но тот хлопает по пальцам и строго, даже немного испуганно смотрит.— Не лезь, куда не просят, — лишь нервно ворчит он и отворачивается. Стыдно, что потерял над собой контроль от какого-то поцелуя. — Но, Рохан.. — Не лезь, кому сказал, — он, правда, хотел добавить что-то ещё, но из головы повылетали все фразы и конструкции, когда Джоске снова припал к шее, покрывая поцелуями. — Ты такой красивый, такой милый, такой вредный, такой удивительный, такой.. — Хватит! — Кишибе накрыл рот Джоске ладонью, пытаясь прекратить поток смущающих и тем более неловких комплиментов. И почувствовал, как чужой язык скользит по пальцам. — Хватит! — крикнул он ещё громче, вырываясь из объятий студента и вскакивая. Рохан вытирает испачканную руку об рубашку, а парню добродушно кидает небольшую салфетку. — Вытри... Вот это, — он указывает парню на живот со слегка застывшей уже спермой. Тот прячет лицо в сгибе локтя и усмехается чему-то. — Я сказал что-то смешное? — Кишибе уничтожающе зыркнул на парня сверху вниз, но тот этого даже не увидел. — Просто, знаешь, — Джоске, наконец, убрал руку с лица и приподнял голову, дабы посмотреть на Рохана. — Ещё пару минут назад ты тут стонал вместе со мной, — художник отвёл взгляд, хотя в темноте в любом случае не было видно, куда он смотрит.— А теперь снова весь такой недоступный девственник. — Какого это чёрта я девст?!... Идиот! — Хигашиката лишь улыбнулся глупо, этой своей наверняка коронной и соблазняющей всех девиц улыбочкой. А ведь мангака и сам на неё повёлся. Дурак. А Джоске в сотни раз хуже.       Сто раз, наверное, обозвал гитариста всеми самыми нелестными словами, пока тот водил салфеткой по животу. А когда пошёл собирать выпавшие из пенала карандаши, почувствовал на своей талии руки, обвивающие его и складывающиеся в замок над пупком. И чужую голову на плече. И шёпот на самое ухо:       "Я даже в темноте вижу, какая у тебя красная шея" — Проверь зрение, тебе кажется, — голос холодный и спокойный, самообладание вернул, но вот по спине от уже упомянутой треклятой шеи бегут мурашки вниз по спине, и Кишибе вздрагивает невольно, когда дурацкий Джоске кусает мочку. — Поздно уже, — бросает Рохан и даже не знает, кому точно говорит эту фразу. В любом случае, уже поздно. Просто поздно.— Пошли домой.       Кишибе устал, возможно даже больше, чем мог бы. Его терзал стыд за свой поступок, его терзала неловкость перед Джоске, которому, кажется, было абсолютно наплевать, что там произошло, его терзало чувство неудовлетворённости, в конце концов. Потому что побоялся. Испугался Хигашикаты, испугался его прикосновений. "Ты совсем никчёмный идиот, Рохан" — Я знаю. — Ты что-то сказал? — гитарист, стоявший к нему спиной и возившийся с закипающим на конфорке чайником, повернулся на непонятный звук и увидел какой-то слишком отрешённый и уставший взгляд в никуда. — Ничего, — Кишибе прикрыл глаза, массируя двумя пальцами висок — голова разрывалась от накативших мыслей, от ненужных воспоминаний, от совсем недавно произошедшего "инцидента", как окрестил его для себя мангака. — Ты выглядишь очень плохо, что-то случилось? — парень хватает стул и ставит его так, чтобы сесть напротив Рохана. Кишибе всё ещё не открывает глаз, они уже привыкли к темноте, да и видеть сейчас что-либо не хочется, а меньше всего на свете он хочет сейчас видеть Хигашикату, но один только его обеспокоенный тон вызывает непонятную смесь гнева, грусти и волнения.       Ему трудно не сравнивать. Не сравнивать с тем, чей образ вообще должен выбросить из головы навсегда. Они абсолютно разные. Джоске молодой, идиот, выглядит как греческий бог и, кажется, абсолютный альтруист. А он.. Черты его лица похоронены на страницах самых первых альбомов Рохана, вот и всё, что можно сказать.       Но почему Кишибе чувствует эти странные эмоции снова, будто он опять чёртов шестнадцатилетний школьник? Почему именно дурацкий Хигашиката Джоске?       Если хорошенько подумать, то это именно он, Рохан, начал всё это. Нет, во всём виноваты шторы. Определённо шторы. И его художественный интерес, это всё он виноват. Художник сам тут не при чём, просто натура у него такая.        Почти год прошёл. Джоске заезжал в свою квартиру в первых числах мая, когда учебный год уже начался — художник помнил это. Сложно не запомнить день, в который к тебе после долгого перерыва вдруг просто взяло и вернулось вдохновение. —...Хан? Эй, ты слушаешь? Рохан? — Кишибе открыл глаза, на секунду щурясь от плеснувшего в глаза жёлтого света кухонной лампы.— Я уж думал, ты сознание потерял, — студент облегчённо вздохнул. — Кто тебе разрешал переходить на неофициальное обращение? — мангака это бросил скорее по привычке, но в любом случае хотел отвлечь внимание от своего состояния. — Всё окей, посплю — и всё пройдёт. Можешь идти домой, — Рохан махнул рукой в сторону выхода из кухни.       Джоске лишь непонятливо и даже жалостливо взглянул на него, и художнику в который раз захотелось зарисовать это прекрасное лицо. — Неужели выгонишь меня в половину двенадцатого? — парень состроил ещё более жалостливые глазки. — Между нашими домами метров шесть, не умрёшь. — Но мне же ещё твой дом обходить! — самая тупая отмазка на свете, но Рохан устал, так, что даже спорить не хотелось, поэтому он лишь вздохнул. — У меня нет второго одеяла, только тонкий плед, так что будешь спать под ним.       Хигашиката снова вылупился так, словно совсем не понимает слов художника. — Ну а зачем нам спать в разных кроватях, Рохан? — Манеры,— в очередной раз напоминает он никак уже не желающему вернуться к прежнему обращению Джоске.— Это раз. А во-вторых, на каком это основании я должен пускать тебя в свою кровать, Хигашиката? — Ну, я милый? — хорошая попытка, Джоске.— И я тебе нравлюсь. Не отрицай, я же знаю это! — мангака цыкнул, но ничего не сказал — опровергать не было никакого смысла. Хотя, он бы наверное поломался для приличия, да голова болит, и говорить лишний раз не хочется. — Ну что? Неужели недостаточная причина? — Да, — он ведь хочет спать, а не мучиться всю ночь. Ещё и в висках бескомпромиссно отдавался глухой стук. — Ну же, Рохан, не будь таким занудой! — гитарист снова сделал эти тупые щенячьи глазки. — Проваливай из моего до... — Понял-понял! Могу спать где угодно! Даже на полу подойдёт! — Хигашиката резко прерывает, поднимая руки в защитном жесте — уходить не хотелось от слова "совсем". — Может, действительно расположить тебя на полу, м? — Рохан получил удовольствие от того, как Джоске неловко сглотнул, осознав свою ошибку. — В туалете. Ответишь за свои слова. — Не надо,— парень лишь беззлобно улыбнулся.— Ты не мёрзнешь ночью? — Хигашиката понадеялся, что сможет предложить свои объятия. — Нет.       Рохана не проймёшь ничем. Он указывает гитаристу на свой рабочий кабинет, перед сном суёт тому плед и, когда Джоске тянется за "небольшим поцелуйчиком на ночь", чуть ли не зажимает в дверном проёме его губы, когда перед самым носом резко хлопает дверью.       Стук о дверной косяк раздаётся острой болью в голове, и Кишибе сдавливает виски пальцами, стараясь унять боль. Утром он выставит наглого Хигашикату за дверь и пойдёт в аптеку, если боль не уймётся.                            Не успел он нормально уснуть, как услышал из чужой комнаты надрывистый крик. Рохан не знает почему, но сердце заколотилось, а в голове рисовались неприятные сюжеты о том, что на третий этаж каким-то образом забрались воры и убили Джоске. И даже выбежать из комнаты толком не успел, как Хигашиката собственной персоной оказался перед его носом, вешаясь на шею и сбивчиво дыша. — Что случилось? — до Рохана всё никак не могло дойти, что же должно произойти, чтобы Джоске так закричал и напугался. Увидел его старые наброски, что ли? — Там этот... самый... П-паук... — Чего? — мангака с недоумением, перекосившим всё лицо, смотрел на огромного парня под два метра ростом, в его футболке, которую тот еле натянул, с огромными ручищами, обнимающими собственное тонкое по сравнению с чужим тело, и не мог поверить, чтобы он...— Ты что, пауков боишься, Хигашиката? — Джоске ни разу не говорил об этом. И виду не подавал тоже. Он ведь так спокойно разглядывал зарисовки членистоногих в его альбоме. Что-то не клеится. — Д-да, — голос гитариста странно дрожал.— Они такие... Противные! Ужас, не хочу даже думать! — парень сильнее прижался к Рохану, и художнику показалось, что он вот-вот задохнется.— Рохан, я не хочу там спать! Мне страшно! — Отцепись от меня уже, — Кишибе начал брыкаться, вырываясь из капкана чужих рук.       Он зашёл в кабинет, включая свет и жмуря глаза. Голова от резкой яркости начала болеть только больше. — Ну и где он, твой паук?— по голосу скользил скепсис, переплетаясь с кажется неподдельным волнением. — Он полз по моей руке! Это было ужасно! Я стряхнул его и сразу к тебе побежал.       Но паука не было нигде: ни в ворохе пледа, ни на полу, ни на стенах или потолке. — Его нигде нет, можешь ложиться и спать дальше,— Кишибе зевнул, намеренно пошире и как можно более устало, чтобы Джоске точно понял, что нарушил его священный сон своей тупой проблемой. — Нет! Рохан, пожалуйста, я боюсь!— Хигашиката снова схватился за него, словно за лиану, смотря в глаза как можно испуганнее.       И Кишибе почувствовал настолько сильную усталость, что сразу потерял все последние силы спорить, а единственным желанием осталось лечь в постель и наконец уснуть — кажется, неделя интенсивной работы и ещё более интенсивных визитов Джоске дала о себе знать. — Окей! Можешь спать со мной! — Хигашиката просиял. — Но не смей нарушать мой сон, иначе ты живым из этой кровати не выберешься.       Джоске улыбнулся двусмысленности фразы, но говорить ничего не стал — жить ещё хочется.       В комнате Рохана немного холодно и просторно, хотя для человека, который рисует мангу, тут было, пожалуй, слишком пусто и даже стерильно. Хигашиката бывал тут только один раз, причём без спроса, после чего его отчитал мангака. Джоске тогда спросил его, почему комната почти пустует, на что он цыкнул, но в итоге ответил, что уже два с лишним года думает о том, что вот-вот съедет, поэтому и не обставляет комнаты. Звучал его голос грустным.       Комната действительно в себе много всего не содержала: кровать кинг-сайз размера с тумбочкой около неё да шкаф. И фото на стене. В прошлый раз Хигашиката его не увидел, а сейчас в темноте разглядеть не мог, но предположил, что на нём Рохан с семьёй.       Рядом улёгся Кишибе, стараясь быть как можно дальше от Джоске, но одеяло особо сильно отстраниться не позволяло. Да и сам студент в итоге прилип к нему, обнимая со спины и закидывая на него ноги. — Отлипни, — сонно буркнул Рохан, не разлепляя век. — Не-а, ты такой тёплый, а в комнате холодно.       Кишибе уже хотел сказать, чтобы Джоске проваливал, но лишь вздохнул и про себя подумал, что сейчас надо просто абстрагироваться от всего, снова уйти в свои мысли и, желательно, забыть о головной боли. А ещё лучше, если получится уснуть, даже несмотря на факт того, что Хигашиката так опасно близко, касается его и ровно дышит в спину.                     Прошло, наверное, полчаса, но мангака так и лежал, вслушиваясь в звуки за закрытым окном и в дыхание парня рядом. Не надо было его пускать. Нет, не надо было давать ему даже малейший повод продолжать попытки своего непременно мастерского пикапа. Ударить как следует по лицу или в живот ещё в тот момент, когда гитарист осмелился поцеловать его в щёку, а не стоять, краснея средневековой барышней. — Не спится? — Рохан вздрагивает от неожиданности, а после ругает себя за это и признаков жизни вообще больше никаких даже подавать не хочет.— Мне тоже,— уверенно продолжает Джоске, начиная двигать своей чёртовой рукой и забираясь ей под футболку.       Да кто ему такое разрешал?! Но художник всё ещё молчит. Потому что боится. Боится прервать данное действие, боится продолжить. Боится, что ему понравится. Чужие прикосновения вызывали отвратительное чувство дежавю, возвращали во времена тысячи его ошибок, но вместе с тем привносили что-то новое, совсем не понятое Роханом. — Я остановлюсь, если ты попросишь,— он приподнялся, шепча свои слова на ухо и прикусывая мочку. У Кишибе внутри — непонятная и неимоверная буря. Он борется сам с собой, причём с абсолютно закрытыми глазами.       Рохан молчит. Молчит, когда парень ведёт рукой выше, самыми кончиками пальцев оглаживает живот, щекоча, и Кишибе чувствует, какие они затвердевшие из-за постоянной игры на гитаре. Молчит, когда второй рукой тот приспускает домашние шорты, цепляет резинку трусов. Молчит даже тогда, когда Джоске прижимается к нему почти вплотную, и он чувствует задницей чужую эрекцию. И снова тяжёлое дыхание в ухе, как два с небольшим часа назад.       Хигашиката шепчет всякую пошлую бурду. Но Рохану настолько нравится, что он чувствует подступающее возбуждение. Джоске неимоверно горяч даже тогда, когда его лица не видно. Один голос пробуждает внутри сотни эмоций, и от этого художник хочет повеситься. Он не маленький школьник уже, чтобы так сильно возбуждаться, но, увы, никак себя контролировать не может.       Но и делать ничего не хочет.       Да и не надо ничего делать — Джоске даже без слов всё прекрасно понимает. Он проводит рукой по вставшему члену и слышит, как неровно выдыхает Кишибе. Хигашиката просил себя не делать глупостей, когда ложился в огромную кровать мангаки, но в итоге сдался, нарушая собственное правило. Потому что против Рохана он уже никак устоять не может. Самого в конец прёт от возбуждения, и парень убирает руку с чужого живота, хватаясь за собственную эрекцию.       Комнату наполняют звуки рохановских тихих полустонов, тяжелого, почти срывающегося на рык дыхания Джоске и изредка хлюпающие звуки — неприлично пошлые и возбуждающие ещё больше.       Хигашиката прикусывает кожу на чужой спине, но так, чтобы не осталось отметины, совсем легко. И ждёт разрешения продолжить. В темноте видно, как художник оглядывается на него через плечо, заглядывает в глаза, вот-вот уже, кажется, хочет что-то сказать. Но потом передумывает, закрывает веки и отворачивается обратно — последний барьер разрушен.       "Вот он, я, весь твой, делай, что хочешь"       И тем не менее Джоске не срывается, нежно покусывает кожу и зализывает следы, целует каждую родинку на его спине, а потом сильнее кусает, ускоряя и темп движения рукой, и слышит стон почти во весь голос — мангака не ожидал резкой смены скорости. Он прогибается по-кошачьи в спине, запрокидывает голову, зажмурив глаза, в уголках которых образовались солёные капельки воды.       Джоске сцеловывает эти слёзы, а потом тянется к губам, впиваясь в них, как маленький ребёнок в кусочек сахара, и чувствует мычание, перерастающее в стон, после — влагу на собственной руке, проводит по всей длине ещё несколько раз. Ускоряется ещё больше, отлипая от рохановских губ и давая себе наконец тоже кончить. — Почему же ты такой охуенный,— на выдохе произносит Хигашиката и снова целует губы. Вот чёрт, кажется, он в прошлый раз прикусил нижнюю губу Рохана.. — Мы знакомы всего ничего, а ты говоришь со мной так, будто мы год вместе живём. Идиот,— Джоске не знает, как в таком маленьком теле помещается так много сварливости и ворчливости, но любой Кишибе теперь по умолчанию кажется ему прекрасным. — Ну, я переехал сюда почти год назад. И не успел я вещи разложить, как ты уже шпионил за мной,— на его лице — нахальная улыбка, видная даже сквозь темень комнаты, на лице мангаки — конфуз и смущение. Он всё-таки видел его тогда! Какой позор!       А дурацкий Джоске только и доволен тем, что в очередной раз смутил мангаку.       Рохан чувствует лёгкий поцелуй в заднюю часть шеи и шёпот на ухо: — Спи, завтра мы во всём разберёмся. Ты мне правда нравишься.       Фраза осталась без ответа, но Хигашиката в нём и не нуждался. Рохан, обмякший, почувствовал, как слипаются глаза, и совсем не заметил, как у него перестала болеть голова. THE END