Глазами Цири

      — Род Леттенхоф с давних времен пользовался особой милостью и благосклонностью короля. Лучшие земли, титулы, богатства. Но у всего есть своя цена. Старший сын семьи Леттенхоф должен был расплачиваться за это всю свою недолгую жизнь. Быть ушами и глазами короля, его карающей рукой, его верным псом, шпионом и хладнокровным изощрённым убийцей. Твоя жизнь, тело и даже душа должны принадлежать королю. Ради процветания твоего рода. Впрочем, у нас никогда не было выбора.       — Моя судьба была предрешена задолго до моего рождения, мне просто не оставили выбора, Геральт, — в холодном голосе Лютика ведьмак слышит глухой гнев и отчаяние.       Да, он лучше, чем кто-либо другой, понимает каково это, когда самые близкие люди, которые должны любить и заботиться, предают тебя, обрекая тебя на жизнь полную боли, страданий и одиночества. Он ребенок-предназначение, отданный Ведьмаку, чтобы из него сделали мутанта. Лишили собственной судьбы и права выбирать свою жизнь. Отняли чувства и простые человеческие радости.       — Это сделка, Геральт, грязная, кровавая сделка, — у Лютика белеют костяшки пальцев, ногти непроизвольно впиваются в ладонь. — Никто точно не знает, кто заключил этот контракт. Поговаривают, что это был прапрадед Фрэнсис Леттенхоф. Ему мы обязаны возрождением былого величия рода Леттенхоф, — горько усмехается Лютик. — У тебя нет права отказаться, нет права просто уйти, отказавшись от титула и богатства. А если ребенок оказывался недостаточно способным, не проходил обучение или будучи взрослым пытался воспротивиться воле отца, его просто убивали. Как недостойного. И тогда право переходило к среднему сыну графа Леттенхофа.       — Я рос обычным ребенком: непоседливым, шкодным, живым и подвижным. И хотя меня всегда огорчала холодность и отстраненность моего отца, мне вполне хватало любви и тепла моей матушки и ласки моей гувернантки. Отец же словно специально избегал меня, стараясь не замечать. Скорее все Летенхофы относились к своему первенцу подобным образом, нет смысла привязываться к ребенку, которого, возможно, придётся убить собственными руками. Или, возможно, Винсент Леттенхоф начинал догадывался, что ребёнок был не его крови. Мое детство закончилось в девять, когда я узнал, для чего был рождён. Так началось моё специфическое обучение и изнурительные каждодневные тренировки. На ближайшие восемь лет родовое поместье Леттенхоф стало моей персональной тюрьмой. Когда я был ребёнком, замок всегда казался мне поистине огромным, холодным и зловещим местом. Вскоре я узнал, что замок насквозь усеян тайными ходами, потайными комнатами, тренировочными залами и библиотеками, где хранились запретные книги. А в подвале замка были мрачные подземелья, больше напоминающие тюрьму, с камерами для узников, пыточными и небольшой собственной лабораторией. Те, кто попадали сюда, исчезали бесследно.       — У меня были лучшие учителя. Меня учили убивать незаметно, не оставляя следов. Как незаметно спрятать тонкий, похожий на острую длинную иглу клинок в рукаве, чтобы оставить лишь тонкий незаметный след от укола. Лезвие должно было войти с первого удара между ребрами, поражая сердце. Знаешь, если вонзишь острую длинную иглу в уголок глаза рядом с носом под правильным углом, поражение мозга вызовет мгновенную смерть. Есть множество способов вызвать нарушение в работе внутренних органов, если проколоть нужную точку. Правда, смерть будет более медленной.       — Меня учили изготавливать и распознавать различные яды. Изготавливать снадобья, способные спровоцировать остановку сердца, вызвать галлюцинации или временное безумие. Я разбираюсь в травах и ядовитых растениях не хуже твоей Йеннифер. По крайней мере, могу изготовить сильный яд или противоядие. Я могу вести допрос любой сложности, знаю, как сломать человека морально и физически, как причинить такую сильную боль, которую невозможно вынести. Над собой тоже приходилось работать немало: у меня, как и у многих детей, был довольно низкий болевой порог, это следовало исправить. Если бы меня схватили я должен был мгновенно лишить себя жизни, если придется, но не сказать ни слова.       — Почему я никогда не видел шрамов на твоем теле, Лютик? Как тебе удавалось их скрыть?       — Это не я. Мои учителя строго дозировали методы воздействия. Они бы не допустили моей смерти. У меня не было ведьмачьей регенерации, но у нас был чародей, который исцелял мои раны. Монарх не любил видеть шрамы на своих игрушках, кроме тех, что он оставлял лично, — ядовито усмехнулся Лютик.       — Я не подвергался Испытанию Травами, но мои человеческие чувства методично и целенаправленно вытравлялись. И у меня не было ничего, что помогло бы заглушить эмоции, справиться с невыносимым грузом. Я лучше чем кто-либо другой знаю, что Ведьмаки не бессердечны, что никакое испытание не способно выжечь чувства полностью. Мы похожи с тобой, Геральт, но в тоже время совершенно разные. Твоя цель благородна. Ты никогда не поднимаешь меч для убийства, только для защиты. Ты убиваешь опасных монстров, чтобы спасти людей. Никогда не убиваешь разумных существ или невинных. У тебя есть свой кодекс чести, которому ты следуешь.       — То, к чему меня готовили, было отвратительно и бесчеловечно. Это не имеет ничего общего с почетной службой в разведке Редании. Я должен был исполнить любой самый безумный приказ, любую прихоть моего короля. Беспрекословно уничтожая любого, на кого он укажет. Как мой дядя, подстроивший несчастный случай, устранив родного брата монарха, а после хладнокровно расправившись с его любовницей и новорожденным ребенком. Вот к чему меня готовили.       — Во мне каждый день планомерно убивали человечность, искореняя все нормальные чувства. Я должен был стать идеальным актером, носящим тысячи масок, способным сыграть любую роль. Чувства это непростительная слабость, а от слабостей следует избавляться — это пытался внушить мне отец каждый день. У меня не должно было быть слабостей, друзей, близких, возлюбленной — всего того, что отвлекало бы меня от моего предназначения служения монарху. Не было права на любовь и счастье.       Лютик замолчал, а его глаза казались совершенно пустыми. Ведьмак молча ждал, пока он продолжит.       — У меня была младшая сестра… Эсси, — голос Лютика дрогнул. — Незаконнорожденная. Дочь моего отца и моей гувернантки, Мари. Я помню Мари, она была веселой пышной брюнеткой с голубыми глазами, полной противоположностью моей аристократичной изящной матери. Браки в аристократических семьях редко заключаются по любви. Отец редко бывал дома и не скрывал своих измен. Мать отвечала ему презрением и холодностью. Впрочем, как я позже узнал, матушка платила Винсенту той же монетой, меняя любовников как перчатки. Правда, в отличии от мужа, графине виртуозно удавалось это скрывать. Как однажды призналась мне матушка, все трое детей рожденные ей за время брака, были не его крови. Рожденные от разных любовников на память об их пылкой любви. Это была её изощренная месть Винсенту Леттенхофу. И собственным родителям, сломавшим ее жизнь.       — Мы с Эсси были поразительно похожи. Она была бледной, голубоглазой, с растрепанными черными волосами, вечно спадающими на глаза. У нее была едва заметная россыпь веснушек на носу и щеках и звонкий голос. Мы часто носились по мрачным коридорам замка, играя в прятки. Когда весь дом затихал мы тайком пробирались во двор и смотрели на светлячков. А потом падали на мягкую траву, мокрую от росы, и долго смотрели на звезды. Вечерами мы часто пробирались на кухню, таская имбирное печенье. Мы были неразлучны. Хотя отец и не одобрял, что я много времени провожу с прислугой. Но и не препятствовал. Эсси первая заметила, что со мной что-то было не так. Я изменился, стал мрачным, замкнутым. Она видела, что я всё время куда-то пропадаю на долгое время, а когда возвращался, был бледен и молчалив. У меня не было сил для игр. Когда Эсси обнимала меня своими маленькими ручками, я невольно вздрагивал, кусая губы от боли. Я любил свою младшую сестру, она была самым близким для меня существом в этом мире. Но я не мог рассказать ей правду. Я должен был это предвидеть. Что она может незаметно пойти за мной.       — Это моя вина, — голос Лютика звучал тихо и безжизненно. — Эсси погибла из-за меня.