Глазами Цири

      — Эсси всегда была сообразительной девочкой. Она пряталась, часто следила за мной. Видела и слышала то, что не должна была.       Лютик замолчал. Его глаза стали абсолютно пустыми, скулы словно свело невидимой судорогой, ему было трудно говорить. Словно слова душили его, прорываясь застарелой, невыносимой болью.       — Эсси приволокли в зал и бросили прямо на пол к ногам моего отца. Она глядела на него своими доверчивыми голубыми глазами. Растрепанная и испуганная, в испачканном легком платье. А Винсент даже не смотрел нее, словно Эсси была грязью под ногами. Когда он повернулся ко мне, его губы скривились от гнева и отвращения. Я видел этот ледяной пронзительный взгляд, отец был в ярости.       — Винсент сказал, что это моя ошибка, а ошибки нужно исправлять. Сказал что я должен сделать все сам, иначе будет хуже. И вложил мне в руки нож. Я знал, на что способен мой отец, но… Я просто не смог. Нож выпал из моих дрожащих рук. Я помню, как упал на колени крепко прижал к себе напуганную сестру. Я плакал. Умолял его пощадить Эсси. Боже, Геральт, она ведь была совсем ребенком. Эсси не смогла бы навредить моему отцу даже если бы захотела. Она бы никому ничего не сказала. Я до последнего верил, что он не сможет, что он не способен навредить собственному ребенку. Ведь Эсси была его дочерью. Я так жестоко ошибался. Если бы я только знал!       — Я плакал и обнимал сестру, а отец смотрел на меня с нескрываемой холодной яростью и отвращением. Он ударил меня, резко, наотмашь, а потом оторвал от сестры, что-то сказав охране, и они молча увели ее. Я пытался остановить их, но отец не дал мне подняться с полу, ударив тростью в живот. Всë, что я мог, — свернуться на полу и корчиться от боли. Я слышал, как кричала Эсси. А потом провалился в темноту. Я очнулся в незнакомой комнате. Меня мутило и голова раскалывалась. Там посреди зала был колодец, — Лютик побледнел, его пальцы непроизвольно до крови впились в ладони. Ему было трудно дышать. — Там был колодец, из которого невозможно было выбраться без посторонней помощи. И Эсси, она была на дне. Ещё живая.       — Отец хотел, чтобы я все видел. Он заставил меня смотреть. Говорил, что я бесполезный кусок дерьма. Слабый, жалкий и смазливый, весь в мать. Что я не достоин быть его сыном, жалкое ничтожество, позорящее благородный род Леттенхоф. Что он едва сдерживается, чтобы не придушить меня собственными руками. Ещё одна ошибка и я займу место Эсси. В тот момент я понял, что мой отец, не задумываясь, избавится от меня. В нем не осталось сочувствия и сострадания. Не для меня и Эсси. Осталось ли в нём хоть что-то человеческое?       Ведьмак внутренне содрогнулся, понимая, что последует дальше. И всё же Геральт не не был готов к тому, что он услышит.       — У нас в замке не было сторожевых и охотничьих собак. Замок Леттенхоф охраняли волки. Это была прихоть Винсента, — голос Лютика звучал безжизненно и глухо. — Их отлавливали в лесу еще маленькими волчатами, отрывая от матери, выращивали и подвергали специальной дрессировке. У Винсента Леттенхоф всегда были специфические развлечения. Он любил натравливать волков на людей. Волчата с детства знали вкус человеческого мяса. Эсси пыталась ухватиться за голые стены колодца цепляясь за камни, ломая тонкие ногти. Она была упорной девочкой, никогда не сдавалась. Она словно почувствовала моё присутствие, подняла голову. В ее голубых глазах смешались надежда и отчаяние. Эсси улыбнулась мне, а потом я услышал скрип открывающейся решетки. Винсент не кормил их. Заставил меня смотреть, как звери разрывают мою сестру на куски. Они терзали и кидали ее, словно тряпичную куклу. Она не могла даже кричать. Они сожрали ее заживо, Геральт. А я мог только смотреть на их окровавленные морды и клыки, на то, что когда-то было моей сестрой. Её мертвые глаза смотрели на меня.       — Винсент сказал, что я должен хорошо усвоить урок. Еще одна ошибка, и я займу ее место. Я знал, что отец может исполнить свою угрозу в любой момент. Дальше я помню всё словно в тумане. Я ничего не ел. Я не мог спать несколько дней. Днем я просто делал, что мне говорят, а вечерами, когда оставался один, тихо плакал, свернувшись на кровати глядя в одну точку. На третью ночь, когда все спали, я поднялся на крышу замка. В ту ночь я хотел умереть, Геральт. Я помню, как шагнул к краю, но потом словно отключился. Наступило безмолвие и долгожданный покой. Я словно уснул. А когда пришел в себя, я стоял посреди зала и мой учитель хвалил меня. Я видел в моих руках нож, а рядом — тело мужчины с перерезанным горлом. Холодную одобрительную улыбку отца, смотрящего на меня с другого конца комнаты. Но я совершенно не помнил, как убил его, Геральт.       — После смерти Эсси во мне словно что-то сломалось. Я делал все, что говорил мне мой учитель, я всеми силами старался стать тем хладнокровным монстром, которым хотел меня видеть отец. У меня не было иного выхода, чтобы выжить. Иногда я словно наблюдал за собой со стороны, как я изощренно причинял боль, пытал и убивал, оттачивая свои навыки до совершенства. Когда убивал, я не видел перед собой живых людей, я видел объекты. Я трус, Геральт. Я был слишком слаб, чтобы покончить с этим. Я должен был принять яд или вскрыть себе вены. Но всякий раз, когда я пытался умереть, я словно отключался. А когда приходил в себя, прошло уже несколько дней, а иногда и недель. И я не помнил, что я делал все это время.       — Ты не трус, Лютик. Все живое отчаянно стремится выжить.       — Иногда мне казалось, что я все время балансирую на грани безумия. Я смирился с тем, что у меня больше нет права на любовь, ведь у убийцы короля не должно быть ни друзей, ни возлюбленных, никого, кто мог бы отвлекать его от высшей цели служения монарху. Я и сам не стремился завести друзей, понимая, что подпустить кого-то близко, значило подписать этому человеку смертный приговор. Я не мог допустить, чтобы кто-то еще погиб по моей вине. К тому же, учеба и интенсивные тренировки занимали все мое свободное время, и времени для общения и игр со сверстниками почти не оставалось. От того, насколько успешно я освою свое темное искусство шпионажа и убийства, напрямую зависела моя жизнь. Учителя и отец планомерно вытравливали из меня любые эмоции, лишая человечности, постепенно превращая в хладнокровную, расчëтливую, изворотливую и лживую тварь. Тогда я научился виртуозно скрывать их. Прятать за маской, которая за годы взросления стала моим вторым лицом.       — По ночам, забываясь тревожным сном, я видел мертвые глаза Эсси. Единственной моей отдушиной стала музыка. Моя матушка очень любила искусства и приглашала в дом самых лучших учителей для меня. В замке было несколько больших залов специально для музицирования, всегда хранились множество инструментов: от лютни до виолончели и скрипки. Вечерами мы играли с мамой на фортепиано в четыре руки и это было единственное время, которое мы проводили вместе. Моя мама была потрясающей женщиной, умной, красивой, изящной. Я бережно хранил то тепло и ласку, что она дарила мне. Но вскоре после рождения близнецов матушка полностью утратила ко мне интерес, одаривая лаской и любовью долгожданных дочерей.       — Мне казалось, что я утратил свои чувства, иногда я ощущал себя мертвым, абсолютно пустым. Я утратил способность радоваться, я не жил, словно существовал. Бездушной механической куклой, смертоносной марионеткой в руках моего отца. Я почти сдался. Я утратил способность плакать, даже когда оставался один, я просто не мог. Словно боялся, что кто-нибудь узнает о моей слабости. Безлунными ночами я терзал струны лютни, и она плакала вместо меня.       — В семнадцать я чувствовал себя заключенным, отсчитывающим дни перед казнью. Мое обучение было почти закончено, у меня осталось полгода прежде меня передадут на службу короля. К тому времени отец ослабил контроль. Мне запрещалось покидать поместье без сопровождения. Вскоре за мной перестали следить. Мой учитель поощрял мои поездки в ближайший город, я был достаточно взрослым, чтобы посещать бордели. Так же мне было полезно умение сливаться с толпой.       — В то время я был совершенно не заинтересован в сексе, меня не волновали прелести прекрасных дев, всë, чего я хотел, — глоток свежего воздуха. Хоть на несколько часов забыть, кто я. Я встретил Виктора Падалеске на городском празднике. Юноше было семнадцать, как и мне. Виктор был молод, весел и пьян. Он как раз прибывал в той приятной стадии алкогольного опьянения, когда готов любить весь мир и видеть старого сердечного друга в каждом встречном. Я завидовал его легкости. Уже через пятнадцать минут знакомства я узнал, что Виктор держит путь в Оксенфурт и является студентом первого курса. Юноша должен был прибыть в город за три дня до начала занятий и очень боялся опоздать.       — А еще Виктор успел потратить последние деньги на вино и красивых женщин, поэтому ночевать ему, скорее всего, придется под открытым небом. Я оплатил ему комнату в корчме, а после второго шофта красного вина знал о своём новом знакомом абсолютно все. Родители Виктора погибли в раннем детстве, из родственников у него остался лишь престарелый дядюшка, который оплатил ему учебу в Оксенфурте на факультете изящных искусств. Виктор с детства любил поэзию и литературу мечтал стать известным писателем. Путешествовать по Континенту в поисках вдохновения и славы. Быть вечно пьяным, влюбленным и свободным, как ветер.       — Я смотрел на него и почти ненавидел. Перед Виктором Падалеске были открыты все двери. Он жил той жизнью, которой у меня никогда не было, жизнью которую у меня отняли. Мы встречали рассвет на берегу реки с бутылкой красного вина. Губы Виктора были мягкими и сладкими от вина. Виктор был пьян, счастлив и немного влюблен. А я холодно подмечал каждую деталь: светло-голубые глаза и вьющиеся темные волосы, внешнее сходство, мы были примерно одного роста и телосложения. Я был слегка пьян, но ловил каждое его слово. Виктор — мой шанс, и я не могу его упустить.       — Идея поменяться одеждой показалась ему забавной. Виктор смеялся, когда я помог ему переодеться, одаривая дразнящими поцелуями. К тому времени вино изрядно дало ему в голову. Беднягу знатно шатало, он хватался за меня, боясь потерять равновесие. Не то чтобы мне хотелось касаться его, я просто убедился, что на теле Виктора не было особых знаков типа родимых пятен или шрамов. Дальше было дело техники. Моя карета сорвалась с обрыва в обмелевшую реку. Когда я спустился вниз Виктор был еще жив. Наблюдая его агонию, я почти ощутил извращенное удовольствие. Я ничего не чувствовал, когда размозжил его красивое лицо камнем. Юлиан Панкрац Альфред Леттенхофф погиб тем утром в результате несчастного случая. Так я стал Виктором Падалеске, студентом Оксенфуртского института искусства.       — Говорят, новость о моей гибели привела отца в ярость. После моей смерти он снова вспомнил дорогу в спальню моей матери. Через несколько лет я узнал о том, что моя мать умерла. Покончила с собой, — в голосе Лютика Геральт слышал тихое отчаяньем. Он словно насквозь пробирался им. От Лютика пахло отчаяньем, обречëнностью и горечью невыплаканных слез. — Мариам Леттенхоф покончила с собой, бросившись с крыши фамильного замка. Она ждала ребенка, Геральт. Мальчика. Я уверен, что Винсент в порыве гнева рассказал ей. Она не хотела такой судьбы для своего нерожденного ребенка.       — Учеба в Оксенфурте давалась мне легко, хотя я был далек от образцового студента. И все же в глубине души я чувствовал страх. Каждый день я боялся, что кто-нибудь из приближенных отца узнает, что мне удалось выжить. По окончанию обучения мне даже предложили остаться в родном институте в качестве лектора. Однако я отказался и поспешил покинуть стены родного учебного заведения. За время обучения я серьезно увлекся музыкой и поэзией и значительно преуспел в этом. Я решил стать свободным менестрелем, ведь никто не будет искать странствующего поэта. А потом я встретил тебя и увязался следом. Рядом с тобой я впервые почувствовал себя в безопасности.       — Теперь ты знаешь все. Я пойму, если ты больше не захочешь меня видеть, Геральт — тихо выдохнул Лютик.       — Не неси бред! — порывисто рыкнул ведьмак, неуклюже притягивая к себе друга. Лютик вцепился в его плечи, уткнувшись в пропахшую дымом и кровью рубаху Ведьмака.       — Это не твоя вина, — чуть мягче пробормотал Геральт. — Ты не виноват, Лютик, что твой отец оказался конченым ублюдком. Ты делал все, чтобы выжить. Дети не должны расплачиваться за грехи своих родителей, никогда не должны.       Ведьмак проклинал себя. За все годы, что они путешествуют вместе по континенту, он привык воспринимать Лютика как неотъемлемую часть своей жизни, молча принимая его заботу как должное. Не замечая, какую боль носит его друг в своем сердце. Не заметил, не спросил, даже не пытался узнать о его прошлом. Хреновый из него получился друг. Это он, Ведьмак, должен просить у Лютика прощение за свою черствость.       Геральт бесцельно погладил Лютика ладонью по волосам и тонкой напряженной спине.       — Поплачь, Лютик, — тихо прошептал Геральт. — Я знаю, тебе нужно.       Менестрель напрягся в его руках, вцепляясь в рубашку Ведьмака и тихо зарыдал, уткнувшись в широкую грудь. Слезы хлынули неконтролируемым потоком, Лютик тихо выл, плакал так, как не плакал со дня смерти Эсси, отпуская всю свою боль.