Inferior confession

— Какой же ты эгоистичный ублюдок. Он не давал отчет своим действиям, спуская эмоции на самотёк судьбы. Это был своеобразный крик души: в голове сейчас совершенно пусто, в душе — отчетливо запамятовалась тоска. Ему плевать на всё: на то, что рядом с ним напарник, в который раз видящий, как Дазай мучается после попытки самоубийства. На ужасающий внешний вид, из-за которого ему, скорее всего, позже будет очень стыдно, даже просто потому, что в отличии от Осаму, Чуя слишком чистоплотен: вот ведь, заноза в заднице. Да даже на то, что он больше похож на мертвеца, восставшего из могилы — это более смахивает к описанию Акутагавы-куна, который вечно кашляет и которого действительно иногда можно назвать трупом. «Всё ведь хорошо.» Почему он всё ещё умер? А ведь мог бы столько раз это сделать уже: различные ножи, стволы, милые побрякушки в виде раскладного оружия, казавшиеся для Дазая чем-то обыденным и смехотливым — шатен был убежден, что в следующий раз он обязательно умрёт, вот только подыщет милую даму, с которой сможет спрыгнуть с моста, или же ещё что-нибудь в этом роде — если честно, вообще не важно, как, главное, чтобы безболезненно. И побыстрее. Но сейчас он не мог думать о чём-то столь прекрасном, потому что с вен капала кровь, а проведенные поперёк линии украшали тонкие запястья, вновь и вновь покрывая красным белоснежные бинты. Ах, как жаль, он их поменял только вчера. Теперь они покрыты багровыми расползающимися пятнами, а чужие руки, облаченные в изящные чёрные перчатки, судорожно разматывают их часть и затягивают посильнее, перевязывая руки. Какой же он глупый, когда так смотрит на Дазая. Словно он обязан помочь Осаму. «Всё в полном порядке.» — Кусок дерьма, — поневоле тараторит Чуя, перематывая бинты ещё сильнее. Шатен стискивает зубы, сжимая сильнее лезвие в своих руках, отчего ладонь также начинает кровить. Жутко тошно. — Эй, ублюдок, ты что творишь? Парень замечает в трясущихся руках что-то, и хочет выхватить, но не успевает, ведь вещица стреском оказывается на полу, а на неё капают капли крови. Шатен тихо шипит, потому что и сам немного неудовлетворен в случившемся. Ох, как жаль. — Ты меня заебал, — рыжеволосый как будто впервые наблюдает за ранениями кого-то. Он, почему-то, не может заставить себя поверить в случившееся, привыкнуть к подобному и перестать беспокоиться за Дазая. Юноша же столько дерьма ему принёс в жизнь, Накахаре пришлось слишком многое познать в свои пятнадцать, потерять, но и приобрести же тоже. В любом случае, Осаму наделал определенно много дерьма, и какая вообще Чуе разница, где подохнет эта дворняга? Пускай доживает, если считает расцвет сил — столь чудесным возрастом для окончания дней своих. Ему совершенно плевать, о чём там думает Дазай, если не учитывать их напарничество во время операций. Не более. Главное, чтобы работу свою выполнял, а Чуя уже как-нибудь, и сам разберется с собственной частью. — Мудак! — вскрикивает Накахара, отшвыривая окровавленное лезвие куда-то в сторону стола. От него по полу остался едва заметный след — но это лишь в потёмках и лунном свете, а значит, днём будут отчетливо видны разводы. Ну и похуй. — Резал бы хотя бы уже вдоль, если такой умный. — Прости, не знал, — Осаму всё же подает голос. — В следующий раз обязательно так сделаю. «Следующий раз будет фатальным.» Рыжеволосый хмурится, продолжая немного трястись от импульсивных действий, и чувствуя, что во рту пересохло. Лицо юноши бледное, покрытое холодным потом от ужаса, хотя он и должен контролировать эмоции, всё же, слишком трудно, когда ты смотришь на данное месиво в своих руках. У Дазая глаза прикрыты, но видно по часто поднимающимся плечам, что дыхание не спокойное. Он словно напрямую лжет, напрочь зная, что оппонент видит его насквозь. «Всё нормально.» — Перестань прикидываться, я же вижу, что тебе хреново. — Накахара поджимает губы. — Ты же знаешь, что я ненавижу ложь. — Знаю. — И всё равно продолжаешь наступать на те же грабли? — короткий кивок. — Ты невыносим. Дазай улыбнулся уголками губ. А ведь правда: Накахара настолько упёртый, что название, связанное с овцами ранее, вполне подходило ему абсолютно во всём: и комфортное, да и родное, чего уж там говорить. Но теперь же Чуя — член Портовой Мафии, так к чему же тогда ворошить прошлое? — Что жизнь дала, тем и довольствуюсь. Парень неудовлетворенно цокнул: какого чёрта этот идиот столь пессимистичный в данной ситуации? — Как же я хочу прикончить тебя здесь и сейчас. — Накахара прикусывает внутреннюю сторону щеки, заметно расслабляя напряженные плечи и опуская голову к запястьям Осаму. Выглядит это весьма своеобразно: парень поднял руки напарника рассматривая, остановилась ли кровь. Шатен склонил голову немного набок, совершенно не понимая, что происходит. Он ожидал подвоха абсолютно с любой стороны, любым образом и от кого угодно, но сейчас… Сейчас парень напрочь забыл об этом. Он вырыл себе могилу ещё с ранних лет, играясь с огнём, словно с какой-то игрушкой, которую всегда можно починить и восстановить. Дазай прямиком ложился в холодный деревянный гроб, чувствуя запах сырой земли, червей и гнилья. Это всё с ещё большим отвращением отталкивало, но шатен не мог больше. Он просто замечал, как глядя на руки, неконтролируемо берёт нож, как проводить различные линии, не меняясь в лице, и как глотает по двум десяткам таблеток, позже в ванной стараясь вывернуть всё обратно. Он устал. Это всё так выматывало. Он просто уже хотел побыстрее конца, всё стало таким обыденным, безэмоциональным и скучным. Дазай действительно понемногу сходит с ума? Чуя не знал. Юноше лишь хотелось вернуть искру внутри кареглазого, просто потому, что он считал это правильным. Осаму… он слишком ужасен. Будто бы перед ним сидит не молодой парень, а какой-то психический больной старик, который на старости своих лет объясняят очередной плод фантазии, и философствует, не зная, что медсестра уже давно приходит не для рассказов, а лишь для того, чтобы уколоть успокоительного. Эта вся меркантильность, хитрость… Ведь лишь ради такого ряда качеств Накахара ещё не придушил в подворотне шатена. Осаму был каким-то разнообразием что ли? Парень разбавлял всё, вмешивал новые краски, приправляя всё шуточки, но всё скатывалось к чёртям, когда Чуя видел настоящие переживания Дазая: беспокойная речь, иногда он совершенно был незаинтересован, и уходил во время разговора. Он стоял на балконе, держа в руках стакан с виски, и облокачиваясь об перила, глядя в небо и вздыхая. Накахара же — тихо стоял у стены, иногда выглядывая на напарника, что одиноко стоял на улице. Чуя должен. Даже не перед Осаму, а перед самим собой. Ещё чего он допустит, если оставить всё, как есть: это же вредит ментальному здоровью Накахары! Чтобы он на миссиях, и выслушивал эти депрессивные заблуждения: пошёл к чёрту этот упрямец! — Я, — голубые глаза хмуро сверкнули, — я обещаю доказать тебе, что это всё не зря. — рыжий решительно посмотрел на Дазая. — Я заставлю полюбить жизнь. Шатен глупо ухмыльнулся, словно ему давали нелепое обещание. Какое же ребячество, ей Богу. — Звучит многообещающе. — он загадочно усмехнулся. — Понаблюдаю за этим зрелищем. Осаму отвернул голову, пристально вглядываясь в темноту. У него ведь ужасная свертываемость крови, к чему он тратит время на пустые разговоры, да ещё и с кем. В принципе, ведь такой факт о его теле должен был бы его не останавливать? Но шатен всё равно думает о том, чтобы найти аптечку и вколоть дициона. — А теперь иди к чёрту, ничтожество, и вали в медпункт, потому что я твои мозги по стенке размажу в следующий раз за подобное. — вернулся старый раздражительный упырь Накахара, отчего шатен невольно хихикает. Как обычно: сначала он пытается убить себя, а потом наблюдает последствия шокового состояния напарника. — Чего ржешь? — Ох, коротышка по имени Чуя имеет право на голос? — хитрые глаза смотрят на усердно трудящейся скрыть гнев юношу. На это парень лишь фыркает и отводит взгляд в сторону, натягивая шляпу и поправляя перчатки. Ну и чмо, этот Дазай. — Пошел нахуй. Накахара помнит всё. След от петли на шее так и остался. Также, как и бутылек с таблетками, который в порыве ярости схватил Чуя, так и забыв, что оставил в кармане, и вспомнив об этом лишь дома. Он помнит октябрьский жуткий и холодный ветер, от которого парень слег с температурой на несколько дней, так как бежал спасать утопающего напарника; помнит отражение Дазая в зеркале, когда тот лихорадочно кашлял кровью на пол. Он помнит абсолютно каждую деталь его жизни, и даже особо не срабатываясь первое время, он всё равно чувствовал что-то плохое. Серьёзное. Необъяснимо опасное. Вот умрет Осаму, и что? Дазай будет гнить под землей, а Чуя выпьет вина, за съехавшего наконец напарника? Нет, он же не посмеет. Он заставит вернуться того Дазая.

***

— Посмотри, во что ты превратился. Чуя щурится, когда видит светло-жёлтое пальто на бывшем напарнике; скалится когда на лице Осаму расцветает незамысловатая улыбка. Его веки опущены, глаза прикрыты, а закрученные пряди волос торчат в разные стороны. Ну и клоун. — Ты хотел сказать «в кого»? — весело усмехнулся Осаму. Вот ведь, блять. — Я всё правильно спросил. Чуя стоял в темени прохода между домами, Дазай же — более в светлой части, закинув руки за голову и присвистывая. Это было ожидаемо со стороны обоих, хотя, Осаму был немного удивлён, что Чуя уловил его в первом же переходе. Думал, может где-то подальше, от посторонних глаз. — С того момента, как ты ушёл, я стал чуть спокойным, — Накахара довольно усмехнулся, будто рассказывал родителям о школьных достижениях, в которых он не такой уж и не путевый. — Моя вменяемость стала более менее стабильной, но ты снова здесь, снова мне приходится смотреть на твою отвратительную рожу, и наблюдать за снисхождением вновь очертеннего ранее тобой плана. Осаму открыл глаза, наблюдая за отпрянувшим от стены напарником. Чуя подошел ближе, откидывая мысли, связанные с довольно значительной разницей в росте, и хватая парня за ворот рубашки. Скалится. Злится. — А ты не изменился. — Осаму отворачивает голову, грустно хмурясь. — Да ты тоже таким же уродом и остался. — Накахара говорит это, стиснув зубы и поднимая голову выше, почти в плотную к лицу Дазая. — Уж в разы получше и умнее тебя. — вот же самодовольная мразь. Продолжает же сопротивляться, даже несмотря на то, где оказался и с кем. — Тц. Хотя, чего ему бояться? Они знают друг друга очень хорошо, и достаточно, чтобы обоюдно навалять даже за банальное. — Как ты? — Осаму всё же отталкивает от себя Чую, спуская руки и становясь напротив. У Дазая взгляд спокойный и умиротворенный, а также не намекающий на какую-либо панику или же страх. — Я хотел бы спросить это у тебя, жалкий лицемер. Рыжеволосый немного улыбается, качнувшись корпусом на Осаму и глядя на того снизу вверх. — Значит, отлично. — шатен высовывает язык, в то время как Накахара удивленно распахивает глаза. — Ещё не откинулся, значит. — Я всегда ношу с собу револьвер, потому не беспокойся. Знал бы Осаму, насколько сильно он тогда беспокоился. Сейчас же их не связывает абсолютно ничего, разве что лишь то, что раньше Дазай был его напарником, а их дуэт являлся чем-то ужасающим, от произнесенного названия которого уже хотелось прятаться и кричать. Они сделали тень в своей репутации, хорошо показали то, что связываться с Портовой Мафией не стоит, но тут же распались. — Знаешь, после тех твоих жалких попыток отвлечь меня от подобных мыслей, даже теми походами в бар, кинотеатр и остальные места, я решил немного откинуть эту мысль. — тихо и иронично начал Осаму. — Но вовсе не уничтожить цель. Рыжеволосый не дрогнул ни одной мышцей, вглядываясь в стоящую перед ним фигуру. — Я для тебя кролик подопытный что ли, если ты так смотришь на это с наблюдательной точки зрения. — Чуя фыркнул. — Слишком большая роль, — ненавязчиво произнес Осаму, отчего вызвал новый приступ гнева у юноши. — Да и для кролика ты, впервые в жизни, на удивление, большеват. — Ты когда-нибудь перестанешь это делать? — Накахара опешил, когда сильно желал услышать положительный ответ. Весьма предсказано. — Нет. Чуя вздыхает. Он складывает руки на груди, выдыхая холодный воздух и глядя на пар изо рта. Холодно, немного трусит. Но он ещё успеет согреться, ибо сегодня должна состояться встреча с одним таким хорошим должником. — Тебе уже лучше? Накахара говорит об этом, словно парень — его старый друг. Но в какой-то мере это же так и было — просто у них были своеобразные отношения. Если друзья открыто выражают свои переживания, истязания, то в случае с ними это было скорее прикрытой дружбой. От самих же себя. Он вспоминает, как тогда они сидели на крыше четырехэтажного здания в Париже, как пили вино, глядя на закат, и находясь в метре от друг друга. Дазай тогда шутил о чём-то, а Чуя пропускал всё мимо ушей. Это всё казалось неважным: глупые упреки, каламбуры, потому что зная о том, что его напарник рядом и в безопасности, он мог отключить голову. И даже не важно, что через секунду у него в шляпе появилась миловидная красная роза, отчего юноша разозленно стукнул Осаму под бок. По лицу расплылась невольная улыбка. Накахара точно также помнит, как утром следующего дня он проснулся от звонка Коё, выслушивая кучу предубеждений на миссии, потому что чтобы они делали здесь в такое время, как не исполняли работу. Конечно, это могло бы закончится быстро, но ведь Чуя слишком серьёзно уже был настроен. Он не хотел, чтобы Дазай губил себя ещё сильнее. Накахара тогда держал трубку у уха, с желанием выйти на балкон, но выглянув за штору, он убедился в вчерашней правоте прогноза погоды: шел дождь. Но это не остановило Осаму, потому что тот, уперевшись локтями об перила и сидя на стуле, который намеревал в любую секунду упасть, с слишком большим наслаждением пил с горла вчерашнее недопитое спиртное. Волосы и одежда были безвозвратно испорчены, а на лице сияла улыбка. Словно, всё опять идёт по плану. Но Чуя лишь отодвигает штору обратно, пытаясь слушать наставницу, и через несколько минут готовки на кухне, замечает зашедшего в свою комнату Осаму, который подходит ближе к Накахаре, и увидев замешательство в лице напарника, дает щелбан, отчего Чуя начинает кричать, а Коё в испуге спохватывается, не понимая, что произошло. Выслушав очередную тираду о глупости Накахары, рыжеволосый садится за стол и завтракает, рассматривая приглашение на закрытую вечеринку. Сегодня будет весело. Тот вечер тогда прошел более, чем хорошо. Назывались бы они Двойным Чёрным, если бы не смогли справиться с чем-то мелочным, и подобным простой задачке для старшеклассника. Они справились даже быстрее запланированного: выделялось около пяти часов, чтобы быстро ещё смыться в аэропорт на рейс, но они сидели в зале ожидания уже через два часа. Дазай тогда улыбался весь день. Даже язвительные шутки со стороны Накахары казались довольно символичными и ненужными для думанья над ответом. Тогда Осаму впервые поделился впечатлениями с задания, но Чуя почти чуть всё не испортил, сказав о том, что не нанимался в слушатели и психологи. Дазай отмахнулся, сказав, что хорошая зарплата будет. Сидя в самолете, Осаму тупил взгляд в окно. Он читал какой-то сборник стихов, и иногда мешал Чуе проверять документацию бизнесмена, который им прилично так задолжал. Но Накахара молчал. Юноша стискивал руки в кулаки, прикусывал язык и молчал, грозно поглядывая на напарника, который свободно себя чувствовал. Они хотя бы находятся в высшем классе одни, а если бы нет? Наверняка бы получил от какой-нибудь старушки по голове палкой. От тех мыслей Чуе даже сейчас немного смешно. — Ты беспокоишься. Как мило. Дазай это произносит слишком слащаво и протяжно, что юноша хочет блевать. Да и Осаму, скорее всего, тоже. — Ничего подобного, упырь, — молниеносно вскрикивает рыжеволосый. — Мори-сан всё ещё хочет, чтобы ты вернулся в мафию. Шатен и не ожидал чего-то другого услышать, в принципе. — Как говорил один мой друг: будь на стороне тех, кто защищает людей, — Дазай пожимает плечами, вскидывая одну бровь. — Как думаешь, так к какой стае дворняг я отношусь? Накахара опять молчит. «Да, это было так весело», — ему вспоминаются времена, когда кусая друг друга в больные места, они вместе держали в страхе многих. Они являлись непобедимым дуэтом, с множествами различных планов, некогда спасавших их задницы во время грандиозных и не предугаданых Дазаем ранее операциях. Осаму ожил. Он начал вновь шутить, выпивать вечерами со своими знакомыми, вновь вести себя весьма стервозно и двулично, на что Чуя цокал, но ничего не говорил. Накахара видел, что всё возвращается на круги своя. Эти все дурацкие посиделки, нелепые вечера за бокалом шампанского, стычки на пустом месте, слова — они всё же стоили усилий Чуи. Потому рыжеволосый, одевая перчатки на руки и набрасывая пальто на плечи, стыкается с Дазаем в коридоре, и молча идет рядом к боссу. Он получает в бок удар, прежде увернувшись от подзатыльника, и подставляет Осаму подножку, заядло смеясь. Их ненависть — это шутка, над которой оба лихорадочно смеялись каждый день, думая о том, что это никогда не закончится. Чуя сидел в своей комнате, наплевав на вечерний сбор семьи, в отмашку сказав, что вчера выпил немного больше позволенного. Ему не хотелось видеть абсолютно никого, расслабившись, и удаляясь куда-то мыслями в прошлое, где он, обычный мальчик, никого не убивает, является юным законопослушным гражданином и спокойно живёт. Но стоит услышать стук, как он потирает затылок, и медленно, не спеша, отправляется к двери. Кого угораздило? Зашёл немного подвыпивший напарник, явно желающий позвать с собой Накахару. Чуя вздыхает, понимая, что всё же, стоит пойти, потому что намереваясь сказать нет, он замолкает, глядя на грустный взгляд Осаму. Натуральный манипулятор. Дазай умен, хитер, весьма расчетлив и предосторожен. Он хладнокровен, и не хочет, чтобы у него были знакомые выше ранга «приятель», потому что считает это ненужным и обязаловым. Чуя же — глуп, но умеренно, вспыльчив, обидчив. Ему вовсе не нужно оружие, чтобы ответить врагу колкостью за колкость вдвойне. Но он хочет попытаться стать лучше, более контролируя свои способности и чувства. Осаму хочет умереть. Он устал от всего, продолжая повторять глупости, а в голове имея серьёзные намерения. Ему снятся кошмары, и самоубийство — лучший сон, который он когда-либо видел, потому что он — самый реалистичный и желанный. Чуя не понимает Дазая. Чуя злится и не хочет этих глупых историй о том, что жизнь — дыра, и мы медленно скатываемся вниз, не замечая, как проживая каждый день, становимся все тяжелее и тяжелее для нахождения вне это дыри. Осаму думает, что он осквернен, и пути назад нет. Накахара злобно потирает руки, хотя дать по дурной головешке Дазая. Не может же столь разумный человек нести такой бред? Или, это всё же не бред? Чуя отводит взгляд в сторону и наблюдает за тем, как Осаму устало зевает. — Ты слишком низок для такого дела. — отвечает Чуя. — Я не вижу бинтов на запястьях и лице. Ты, всё же, понял хоть долю собственных пустых действий. Накахара вспоминает. Он не хочет этого делать просто потому, что если начнет ностальгировать, может не сдержаться и высказать всё, что прямо-таки думает о Осаму. Но он же не хочет, чтобы у него в голове появились новые манипуляционные идеи, теперь уже чувствами Накахары. Чуя же не хочет, чтобы Дазай знал о том, что они не просто напарники в глазах рыжеволосого. В какой-то мере, Чуя считал его другом. — Скорее всего. Дазай смотрит на Накахару с какой-то грустью. К чему это всё? — С возобновлением ума. — язвит Чуя. В ответ лишь — такой же ком дерьма. — И тебя. Накахара прикусывает язык, когда из уст хочет выйти новая шутка, но решает промолчать. Вряд ли в следующий раз они смогут встретится также непринужденно, не спасая мир, или же не во время каких-то операций, на кону которых стоят их жизни. Чуя хочет успокоится. Он понимает, что всё то, что тогда произошло в последний раз было взаправду толчком ко всему тому, что имеет Дазай сейчас. Шатен тогда ещё что-то сказал, когда Накара направился к себе, неспешно направляясь в ванну и отмывая руки и перчатки. Тогда он снял их, выжимая кровавую воду, кидая на пол шляпу и агрессивно фыркая. Глупец, которому настолько наплевать на себя, что он даже неосознанно плюет на окружение! Хотя, он же всегда с хладнокровностью смотрел на всех. — Послушай, я не собираюсь торчать тут долго, — Накахара всё же решается нарушить минутную тишину. А ведь странно, что Осаму даже не шутит, — да и тем более — я тут проходимцем, собственно. Потому пойду. — Нечего мне тратить на тебя время. — будто бы отговариваться шатен, жестом показывая, якобы, «вали отсюда», и мирно разворачиваясь. — Будто бы оно настолько у тебя ценное. — Накахара проходит мимо юноши, заметно толкая плечом, отчего шатен немного шипит. — Могу сказать цену. На изголос Дазая, держущейсяго за ударенное плечо, рыжеволосый усмехается. Почему у него столь смешные ассоциации появляются с ничем не связанными с проституционной индустрией репликами Осаму. — Не говорю «прощай», а говорю «чтобы ты сдох». — Чуя крутит кистью руки выше головы, прикрыв глаза и не поворачиваясь на продолжающего стоять в темноте Дазая. — Какой же ты непредусмотрительный: сначала жизнь сохраняешь, а потом плюешь на меня, говоря, что всё равно. — шатен будто обижается, говоря это. — Скажем так, бесполезное дело. Разочаровываешь. — Кто бы знал. — юноша вздыхает. Поправив шляпу, он кидает мимолетный взгляд и показывает средний палец. — В ином случае, до скорого, урод. — И тебе до встречи, коротышка. — Осаму начинает смеяться, когда Накахара стискивая руки, проводит рукой в сторону, отчего груда камней летит в сторону Дазая. Юноша продолжает спокойно стоять, даже когда вокруг него падают камни. Конечно, он же не запустит это всё в Осаму. Он же не будет так скучно причинять боль своему другу. Верно, Чуя?