Слезами и кровью

Все ворота, ведущие в город Тирль, запирались после заката, но шум на улицах стихал не сразу. Шелковистые южные сумерки постепенно сменялись бархатной темнотой ночи, а город ещё продолжал смеяться, торговаться и спорить – запоздалые торговцы торопливо подсчитывали выручку, кабаки полнились беззаботной молодёжью и усталыми работягами, которым не хотелось идти домой, работники выходили из лавок и мастерских и расходились по домам. Чуть позже улицы становились более тихими и пустыми, и тогда на них можно было заметить измотанных девушек и юношей – молодых приходящих слуг, которые работали в домах слишком небогатых, чтобы позволить себе отдельную комнатку для прислуги: они дожидались, пока хозяева улягутся спать, и потом торопливо возвращались в свои тесные комнатки или углы, чтобы после нескольких часов тяжёлого сна снова бежать по тёмным улицам на работу. А когда и эти усталые тени прятались за стенами, на улочках города можно было встретить лишь городских стражников, совершавших караул, да молодых мужчин в чёрных бархатных плащах или суконных куртках, украдкой пробиравшихся в тени домов на свидания к своим возлюбленным. Но в тот вечер всё было по-другому. По-другому спешили домой горожане, не задерживаясь на углах улиц и парапетов мостов, чтобы поболтать или поглазеть на сумрачный закат. По-другому, суетливо и нервно, хозяева домов запирали двери и окна. По-другому стучали и щёлкали тяжёлые засовы на Птичьих, Королевских и Белых Вратах, на Вратах Вечерней Зари, Зимнего Ветра и Крылатой Дамы. Все жители города знали: завтра утром эти ворота не откроются. Они будут стоять запертыми, пока капитан Лодерон и констебль Стольм не отыщут виновных в покушении на градоправителя, гибели лейтенанта мушкетёров и ещё двадцати мирных жителей. Только одни ворота должны были действовать в ближайшее время. Самые большие и широкие, находившиеся в восточной части города, построенные из кирпича, гладко оштукатуренные и выкрашенные красной краской, за что и получили название Алые ворота. Кроме яркого цвета, больше на этих воротах не было никаких украшений – только маленький колокол из красноватой меди на самой высокой точке изгиба широкой арки. Этот колокол звонил дважды в день – когда ворота открывались и когда они закрывались – и издалека походил на крохотный толстенький язычок, который можно увидеть над глоткой, если заглянуть в широко раскрытый рот. Жители Тирля, со свойственным им юмором, прозвали Алые ворота Глоткой, а потом это название перекинулось и на весь квартал, примыкавший к воротам. Эта часть города была, наверное, самой некрасивой и неустроенной во всём Тирле. До центра было далеко, а до рынка, на который свозили со всей округи мясо и рыбу, и от которого повсюду разносились крепкие запахи, - близко, так что жильё здесь стоило сущие гроши. Люди, гномы, сильфы и даже высокие луноки набивались в тесные дома, как сельди в бочки, резали и делили крошечные комнаты на совсем крошечные углы, а те, кому не хватало места в комнатах, селились в подвалах, на чердаках, в наспех срубленных кабинках, лепившихся к стенам, в палатках и под навесами. Здесь каждую ночь звучали песни, от которых становилось нехорошо на душе, звенело разбитое стекло и плакали женщины. Здесь всегда за случайным и неслучайным путником следили взгляды, острые и скользкие, как смазанные ядом кинжалы. Даже городская стража не пылала желанием навещать улочки Глотки по ночам, а уж добропорядочные горожане и вовсе обходили её за три версты, говоря об «этих чужаках» не иначе как с испугом или презрением. Гармил вовсе не относил себя к добропорядочным гражданам, но к Глотке особой любви не испытывал. Просто ему уже до скрежета зубовного надоело отвечать на вопросы стражи, а самый короткий путь от «Горной розы» до Кожевенной площади, на которой жил учитель, пролегал как раз через Глотку, вот почему он свернул с широких и худо-бедно освещённых тусклыми фонариками на стенах улиц на узкие, кривые, пропахшие сырым мясом и плохой водкой переулки, которые он знал с детства, и так же долго ненавидел. Гармил не всегда жил в Тирле. Он попал сюда, когда ему было одиннадцать. С тех пор прошло уже почти десять лет, а он до сих пор помнил, как жил тогда. В те годы он проводил целые дни, слоняясь по Тирлю, дразня стражников и надменных богачей, стреляя из рогатки по кошкам и голубям, срезая кошельки с поясов и вышибая кружки с милостыней из скрюченных пальцев нищих, а под вечер возвращался в Глотку, и ещё издали, завидев впереди широкую, цвета окровавленного мяса, арку Алых Врат, чувствовал, как тяжелеют ноги, словно плохонькие башмаки наполняются свинцом. Здесь, на одной из этих улочек, находился вход в подвал, а в подвале жил Паук – бледный, волосатый, с жирным брюхом и тощими кривыми руками и ногами – который забирал своими длинными волосатыми пальцами всё, что Гармил и другие дети приносили за день. Если Пауку казалось, что Гармил приносил мало, то эти длинные волосатые пальцы нещадно били его по щекам, стискивали его запястья, захватывали кожу на руке или шее и выкручивали до синяков. Гармил знал, что ему ещё повезло – он был слишком некрасивым, тощим, с вытянутым сероватым лицом и тусклыми волосами, и потому Паук только бил и щипал его, но не тащил за сальную занавеску в углу подвала, не заставлял кричать и плакать, не выпускал потом на волю с опухшими губами и красными пятнами на шее, как он делал с некоторыми другими. Потом в один прекрасный – без шуток, прекрасный – день Гармил попытался ограбить не того человека, и этот человек вместо того, чтобы превратить его в таракана или лягушку, сделал своим учеником. Он хорошо его обучил. Когда Гармилу исполнилось шестнадцать, он не прошёл Испытание, которое проходят другие молодые волшебники, чтобы вступить в Гильдию – вместо этого он отправился в Глотку, нашёл Паука и немного его поправил. Сделал его немного поменьше, добавил чуть побольше волос и чуть побольше ног. А когда Паук стал настоящим пауком, и отчаянно заметался по грязному полу, с наслаждением опустил на него подошву башмака и давил, давил, пока на полу не стало одним грязным пятном больше. Он любил вспоминать об этом дне. Его собственное Испытание, которое выбрали для него не выжившие из ума и обсыпанные перхотью старцы из Совета Гильдии – которое он выбрал для себя сам. И всё же он не любил возвращаться в Глотку. Со времён, когда он здесь жил, Гармил усвоил кое-что: есть храбрые воры, есть удачливые воры, но храбрые и удачливые воры встречаются не чаще белоснежных оленей с серебряными рогами. Себя он относил к числу удачливых воров. Гармил знал, что он трус, и не стыдился этого. Лучше быть живым, чем храбрым. Поэтому сейчас он крался по улочкам Глотки тихо, как тень, стараясь не проходить мимо раскрытых окон и никому не попадаться на глаза. До Кожевенной площади было уже совсем недалеко, когда Гармил понял, что за ним кто-то идёт. Сперва его охватило недоверие, потом – ужас. Он знал, что оборачиваться нельзя. Его зубы сжались, тихо скрипнув, а рука скользнула в карман, нащупывая гладкий прохладный металл. Он дошёл до угла прежним, спокойным шагом. На углу немного задержался, нагнувшись и делая вид, что поправляет распустившийся шнурок ботинка. Он услышал быстрый трепет собственного сердца, короткий стук, с которым сжались и разжались кровеносные сосуды в ушах, на секунду раньше, чем тихое дыхание и быстрые шаги, и повинуясь своему сердцу, а не слуху, рванулся вперёд как раз в тот момент, когда преследователь набросился на него сзади. Длинные мускулистые руки только скользнули по бокам Гармила, слишком поздно сомкнувшись в кольцо, не сумев схватить ничего, кроме пустоты. Гармил выскользнул из этих рук, как рыба, и помчался вперёд со всей скоростью, на которую был способен, лавируя на запутанных, пересекающихся под немыслимыми углами улочках – не улочках даже, туннелях, ходах, норах. Разбитые бутылки хрустели под его башмаками, на каждом повороте он оскальзывался на какой-то мокрой гадости, залившей выщербленную мостовую или просто на грязи там, где мостовой и в помине не было. Одной рукой он прижимал к себе скомканный плащ, другой стискивал маленький металлический шарик в кармане, каждую секунду желая бросить его, но не осмеливаясь – жалко, вещь дорогая, пусть он её и получил почти играючи, выиграл в карты у какого-то недотёпы… Слева от него пронеслось ярко освещённое окно, справа – квадрат жёлтого света из этого окна, а на квадрате – его собственная тень, изрезанная трещинами на стене. Взрыв пьяного хохота на миг окружил его, и вот уже хохот и свет позади, и снова темнота, стук крови в ушах, звук своих шагов, собственное сбивающееся дыхание, и такие же шаги, такое же дыхание – за спиной, не близко, но и не далеко, не отстаёт, догоняет, догоняет, всё ближе и ближе… Гармил едва успел откатиться в сторону, когда преследователь снова бросился на него. К этому моменту он забежал в крохотный дворик, высокие грязные стены смыкались вокруг кривым квадратом, и ни одного огонька не светилось в чёрных щелях между ставнями. Преследователь глухо, хрипло охнул, когда его выставленное вперёд колено встретило жёсткую брусчатку, а не тощую спину юноши. Задохнувшись, Гармил привалился к соседней стене. Темно, дьявол побери! Он не видел преследователя – разве что его бесформенную тень – но слышал хриплое дыхание. Хоть бы голос подал, что ли… Хоть бы застонал от неожиданной боли, хоть бы выругался… Сердце билось, как схваченный воробей, каждый вздох отдавался болью, словно Гармил наглотался битого стекла. Хватаясь за стены, он вытолкнул своё тело сквозь тесную арку, щерившуюся обломанными железными прутьями, и оказался в следующем дворе – таком же тесном, но не квадратном, а прямоугольном. Здесь было немного светлее из-за тусклой свечи, которая стояла у окошка на втором этаже, слабо мерцая сквозь грязное стекло. Гармил увидел, что всё пространство тесного дворика заполнено протянутыми от стены к стене верёвками, на которых висело бельё. Стекло в окнах, более-менее целые простыни на верёвках… чёрт возьми, по меркам Глотки обитатели этого двора – просто богачи, и десять лет назад он бы не ушёл отсюда с пустыми руками, но сейчас надо спасать жизнь. Медленно восстанавливая дыхание, раздвигая свободной рукой влажную от недавнего дождя ткань, Гармил тихо и осторожно двинулся вперёд, всей душой надеясь, что этот двор тоже окажется проходным. Не оказался. Протянутая вперёд рука нащупала шершавую, крошащуюся под пальцами стену, и в этот момент новая дрожь в сердце, новый барабанный удар в висках заставил Гармила обернуться. В неясном свече угасающей свечи он увидел тень на простыне, висевшей перед ним. В первую секунду он даже позволил себе удивиться – враг был невысок, не выше, чем он сам, пусть и широк в плечах. Лучше рассмотреть не удавалось – огонёк свечи заметался, угасая, и вместе с ним заметалась тень, так что Гармилу показалось, что одно её плечо вдруг раздулось, став намного выше другого. В следующую секунду раздался короткий треск, и последняя искорка света блеснула на коротком лезвии ножа, который пронзил простыню, застыв на расстоянии ладони от лица Гармила. Свеча угасла, и в полной темноте Гармил услышал длинный треск, с которым нож разрезал простыню наискосок. Он метнулся в сторону, на ходу выхватывая из кармана маленький серебряный бубенчик с отчеканенными на боках волшебными знаками и швыряя его на землю. Бубенчик тихо звякнул, но звон не затих, не задохнулся во влажном спёртом воздухе – вместо этого всё вокруг, и далёкий хохот, и тихие стуки, вздохи, стоны из-за запертых ставней, и тяжёлое дыхание преследователя, и стук сердца Гармила – потонуло в нарастающем звоне, гремящим, визжащем, сверлящем уши серебряным сверлом. Гармил не услышал, как его преследователь закричал, зажимая уши, но знал, что именно это он и сделал, как и те, кто пытался спать за этими тёмными стенами и закрытыми ставнями. Он не слышал стука распахивающихся окон и грохота шагов по ступеням. Он по-прежнему не слышал стука своего сердца. Он только видел – видел обшарпанную стену, кучу мусора и поломанных ящиков, видел, как они оказались к нему совсем близко, а потом – мокрую выщербленную черепицу крыши, на которую взобрался. Со всех ног он побежал по крыше, добежал до соседней высокой стены, вскарабкался по ней, игнорируя разбитое стекло, которым по-прежнему были наполнены его грудь и горло. Он знал, что магия скоро закончится, что звон вот-вот прекратится, и он снова услышит своё сердце – и так и случилось, но к тому времени он был уже далеко.