Старый черный поезд

На седьмой день идет снег. В парке тихо и светло. Нигде нет солнца, кроме того, что освещает густую гряду облаков, и воздух имеет странное свойство, некий бездыханный стазис, словно чувство перед штормом. Жутко холодно. Озеро — большая сплошная монета, и Данковский поднимает голову, стоя около нее, и говорит, смотря в небо: — Скоро пойдет снег. Это похоже на период сильной жары, эта напряженность; ожидание, взор к небесам, желание услышать треск. Артемий никогда не любил ждать. Бакалавр погружен в себя и напряжен. Истощение обесцветило его кожу и утончило лицо, из-за чего его глаза потоплены в фиолетовых впадинах, губы потресканы, скулы словно темные порезы на его черепе. Он идет так, будто каждый шаг дается ему с трудом. Множество раз за их дорогу он обвивает рукой Артемин локоть, решительно не встречаясь глазами, как будто подбивая Артемия заметить это; но даже с поддержкой они способны лишь несколько минут пройти нога в ногу около озера, прежде чем Данковский вынужден остановиться, одна рука прижата к его грудине. Когда он опирается на бок Артемия, чтобы перевести дыхание, то тот чувствует, как он дрожит. Почему-то это не кажется настоящим, то, что он должен быть здесь, сейчас, смотря вместе с Данковским, как в пустом небе раздуваются облака, зная, что через несколько часов он уже будет в поезде. На пути домой. Он чувствует эту тягу, притяжение к Городу, к его семье, тупую боль от пребывания не там, где он должен быть — но что-то все еще не так. Он больше не говорил с Данковским о предложении, которое он сделал вчера, но оно висит в воздухе, словно туман, закутывая будущее в неопределенность. Он не может оставить Бакалавра здесь. Данковский говорил, что Артемий никогда по-настоящему не знал его, но теперь он знает его достаточно хорошо, чтобы понимать, что ожидает того, если он останется в Столице. Ему не нужно быть провидцем, чтобы увидеть это. Он не хочет говорить прощай. Не сегодня. — Вахта, — говорит Данковский. Артемий неспешно начинает движение, поглядывая вниз на Бакалавра. Данковский указывает на заросли цветов, укрывающиеся в бурьяне. — Водяной гиацинт, — продолжает он, очерчивая пальцем береговую линию. — Гидрилла. Ежеголовник. Артемий чувствует, как уголок его рта натягивается в улыбке. Он немного склоняется к плечу Данковского и следует по линии его руки своей. — А что насчет этого? — Того голубого? — Мм. — Ирис разноцветный, профессор Бурах, — говорит Данковский, опуская руку. Артемий может почувствовать его улыбку, не видя ее; мягкий скрежет его дыхания в морозном воздухе. — Высший балл, мой почтенный ученик, — Артемий устраивает свой локоть на плече Данковского. — Какой же у тебя, должно быть, великолепный учитель. — Ох, ну, — серьезно говорит Данковский. — Ты знаешь, как это бывает. Один должен мириться с тем, что дано другому. Артемий смеется и мягко трет кулаком макушку Данковского, взлохмачивая его неприлаженные волосы. — Сволочь. Смех Данковского становится кашлем, и он отходит от Артемия, чтобы прикрыть лицо, слегка сгибаясь в талии вперед. Звук глубокий и резкий. Когда он выпрямляется, напряженные линии боли вокруг его рта никуда не уходят. — Мне бы хотелось, чтобы ты увидел уток, — говорит он до того, как Артемий успевает что-либо сказать. — Мне всегда нравилось наблюдать за ними. Они часто бывали здесь. Артемий смотрит на него, на его белое лицо; грудь еще вздымается, руки в перчатках дрожат, когда он поправляет свой шейный платок. Так мал под массивным пальто. — Да, — говорит он. — Да, мне бы тоже хотелось их застать. — Они летали… — Рука Данковского вырисовывает невидимый путь по небу, — …внушительной стаей, все за раз. Знаешь, англичане называют стаю уток «гребунами». — Я и не знал. — Обычно их так зовут, когда они в воде, — говорит Данковский. Он все еще смотрит на облака. Его глаза отражают нескончаемый белый. — Думаю, это хорошее слово. Артемий прогмыкивает свое согласие. Он представляет Данковского здесь, намного моложе, может, горящего энтузиазмом и идеализмом — студента или недавнего выпускника, нагруженного бумагами, тяжелыми книгами и бременем своих амбиций — замедляющегося около озерного берега, чтобы взглянуть на уток в полете. Мысленный образ заставляет его улыбнуться. — Чему ты улыбаешься? Данковский смотрит на него с любопытством — этот Бакалавр очень отличается от того, что был в его рассеянных выдумках. Намного бледней, прежде всего. Тоньше. Утомленней. — Я представлял тебя здесь студентом, наблюдающим за утками, — откровенно говорит Артемий. — Одетым так же в своё забавное пальто, вздымающееся как крылья у подопытной летучей мыши. Данковский изумленно втягивает воздух носом. — К твоему сведению, у меня не было этого пальто, когда я был студентом. Я был несколько сдержанней. Однако безусловно уже тогда носил черное — я должен был придерживаться определенной эстетики. — Твое приверженность впечатляет, — говорит Артемий, — Не скажу, что могу равняться с тобой. — Ты же не хочешь мне сказать, что в великом Артемии Бурахе нет эстетики? — Не на том уровне, что твоя. В любом случае, как-никак я только вчера узнал, что в мире существуют и другие цвета, кроме коричневого и зеленого. Данковский хрипло смеется. — Ты идиот. — Храбрые слова для того, кто носит пальто из змеиной кожи. Они погружаются в молчание. По парку, откуда-то издали, с другой стороны озера, разносится лай собаки. Звук потрескивающего льда отдается эхом над колкой водой. — Что ты собираешься делать, когда приедешь домой? — спрашивает Данковский. Он засунул руки в карманы пальто и смотрит на горизонт. — Согрею свои ноги, надеюсь, — говорит Артемий. — Я не уверен, будут ли они когда-нибудь прежней температуры. Данковский нетерпеливо закатывает глаза. — Это несерьезно. Артемий улыбается. — Ладно. Если серьезно, я побегу увидеть Мишку и Спичку. Это будет первое. Я соскучился по ним, так долго их не видел. Данковский подбадривающе хмыкает. — Я уверен, они тоже соскучились по тебе. Твоя маленькая странная семейка. — Не такая странная, как некоторые. Данковский не отвечает, и Артемий обегает его глазами. Тот все еще смотрит на небо обедневшими глазами, они резко выделяются синяками на свету. — Ты когда-нибудь… — Артемий останавливается. Спрашивать такое кажется почти что неуместным, и он опасается услышать презрительный ответ. Любопытство берет свое. — Ты никогда не задумывался о том, чтобы обзавестись семьей? Вопрос не вызывает презрения. Данковский хмурится, но, скорее, вдумчиво, нежели осуждающе. Он будто бы пережевывает свой ответ очень тщательно, глаза все еще устремлены вдаль на укрытый туманом горизонт. — Не знаю, — наконец, говорит он. — Да, полагаю. Я…Я люблю детей. С ними мне не нужно притворяться кем-то другим. Но я… — он хмурится сильней, брови сводятся ближе. — Я никогда по-настоящему не задумывался об этом. Пожалуй, я никогда и не верил в то, что это произойдет. — А сейчас? — Он косо поглядывает на Данковского, не сводя глаз с его резкого профиля. Взгляд Данковского падает с неба на землю в безмятежную и тихую воду перед ним. Прежнее выражение вновь возвращается на его лицо, открытое и плохо скрываемое. — Этого не может произойти. — Почему нет? — Просто не может, — Данковский сминает траву под ботинком. — Давай не будем об этом. — Ты думал о том, что я сказал тебе вчера? Он не хотел затрагивать это. Весь день оно гудело на периферии сознания, и теперь он видит, как Данковский поднимает взгляд с воды, усталость выражена на его изнурённом лице сильней, чем когда-либо. — Артемий— — Я был серьезен тогда. И всерьез спрашиваю тебя сейчас. Данковский вновь нерешительно пинает траву, хмуря брови, подтягивая плечи, словно стараясь исчезнуть в своем пальто. Его голос натянут, когда он говорит. — Ты не понимаешь. Я…Я хочу — Я правда хочу уехать с тобой, но— — Тогда почему бы не сделать это? — Это не так просто. — А мне кажется, что просто — говорит Артемий, — Я видел, как ты живешь здесь: ты несчастен, и ты не в порядке. Я не хочу ехать домой, зная, что ты пойдешь обратно в ледяную квартиру, в конечном счете оказываясь на грязном полу бара, если только тебя не выпрут на улицу. Я не смог бы смириться этим, Даниил. — Я справлюсь, — говорит Данковский. Он слышится раздраженным, его дыхание выходит белыми облаками. — Я сам отлично с этим мирюсь. — Но ты не должен, — говорит Артемий, разочарование восстает в его груди. — Здесь тебя больше ничего не держит, так? Танатики больше нет. Ты, по сути, находишься в розыске; какая у тебя может быть причина оставаться в городе, что зовёт тебя сумасшедшим? Данковский вздрагивает. Артемий чувствует краткий укол сожаления. — Прости, — говорит он более спокойно. — Это было грубо. Но ты уловил, что я стараюсь донести? Ты понимаешь, почему я уговариваю тебя уехать? — Я понимаю, — говорит Данковский. — Я отлично понимаю, но здесь есть… Есть вещи, что удерживают меня. Даже если я… — он громко глотает. Его кадык покачивается над белым воротником. — Не важно, как сильно я хочу уехать с тобой, я не могу принять это решение. Я не могу… Не могу сказать да. Артемий смотрит на него. Ему внезапно кажется, словно он должен запомнить каждую линию и каждый уголок лица Данковского: каждый волосок, трепещущий в морозном ветре, каждую ресничку, гладкую ушную раковину, спинку носа, точный цвет его глаз. Он хочет также помнить и остальное — не только его фигуру, но и его поведение, его своеобразие: то, как его руки сплетаются, когда он говорит, выразительность его лица, отстраненный взгляд, когда его взор цепляется за что-то, чего Артемий не может увидеть, его охрипший смех. Ощущение его под своими руками. Мысль об отъезде за раз обрушивается на него, как мчащийся из его головы поезд, громкий, и грохочущий, и несущий запах восковой полиролью и металлом. Возможно, это даже и хорошо— думает он рассеянно— что Данковский не едет вместе с ним: тот бы возненавидел этот звук. Чувство в его груди сжимается, натягивается, ярко горит. Что-то внутри него разрывается на двое, точно его сердце сделано из старой ткани, замершее в равновесии между тем, что он оставил позади и тем, что обрел. Это больно. Он концентрируется на боли. — Прости, — слышится голос Данковского, приглушенный настолько, как если бы он говорил через марлевую повязку. — Мне жаль, Артемий. Артемий приходит в себя с глубоким вздохом, чувствуя, как прохладный воздух искрится в его легких. Данковский смотрит на него, его лицо окрашено чем-то, что походит на чувство вины. — Эй, — говорит Артемий, и он выдавливает из себя улыбку. — Эй, ну. Все в порядке. — Ты не злишься на меня? Выражение лица Данковского заставляет боль углубиться, и он протягивает руку и кладет её под воротник Данковского, бережно обхватывая изгиб его шеи и лёгким движением проскальзывая большим пальцем вдоль линии его челюсти. Данковский дрожаще вздыхает, слегка склоняясь к прикосновению. В морозном воздухе его лицо холодное. Давай, — говорит Артемий немного спустя, — Идем обратно. Ты мёрзнешь. Данковский кивает, но никак не отстраняется от руки Артемия. Некоторое время они остаются на месте — грубое подражание того, как они касались друг друга ночью заката: детали слегка изменены, но перспектива осталась прежней, будто двое художников вырисовывают одну и ту же сцену. В небе облака продолжали нарастать. Прогулка до дома выходит медленной и болезненной. Несколько раз Данковский спотыкается, сжимая руку Артемия, чтобы держаться прямо; его лицо бледно-серое и ноги дрожат от напряжения, когда он старается выровняться. Температура падает всё ниже. Руки Артемия онемевшие и восковые от холода в тех местах, где они высовываются из-под пальто. К тому времени, как они доходят до квартиры, он поддерживает весь вес Данковского. Комнаты такие же ледяные, как и обычно. Данковский, едва переставляя ноги, доходит до дивана и тонет в нём; его дыхание выходит рваным и болезненным, в то время как Артемий задерживается у двери, вешая своё пальто. Извещение об изъятии имущества все еще прикреплено к ней. Он срывает его одной рукой, когда тянется закрыть дверь, смотря вниз на официальный черный шрифт; и что-то бросается ему в глаза, что заставляет его остановиться, все еще держа руку на открытой двери. — Мне казалось, ты сказал, что это было сразу после того, как ты приехал обратно? Данковский поднимает свою голову с рук, что поддерживают ее, чтобы взглянуть на бумажку. — Это так. Спасибо, что снял ее; я всё время забываю о ней. Артемий хмуриться, смотря обратно на извещение. — Здесь дата начала этого месяца. Данковский отвечает не сразу. Когда он говорит, его голос небрежный. — Должно быть, они прикрепили новую. Артемий смотрит на листок бумаги, не сводя с нее глаз; на маленькую дату, аккуратно выведенную под положениями законодательства. За окном несколько снежинок проплывают мимо, тяжелые и серые при бледном свете. — Разве ты не платил за аренду наперед, когда собрался в город? — Конечно я платил, — говорит Данковский. Его голос слегка приглушён, голова снова устроилась в руках в перчатках. — Но так вышло, что я остался там намного дольше, чем намеревался, так что не смог покрыть её. — Твой арендодатель расторг договор из-за того, что ты пропустил неделю аренды? — Это настолько необычно? — говорит Данковский слегка нетерпеливо, намеренно выделяя усталость в своём голосе. — Арендодатели должны быть стервятниками, ведь так? Артемий не отвечает. Он все еще смотрят на листок в своей руке. Что-то крутиться в его голове, какое-то чувство, грузное и достаточно обширное, чтобы все еще не видеть его во всей полноте. — Твоя соседка удивилась, узнав, что ты вернулся, — говорит он. — Что? Он игнорирует раздраженный тон Данковского. — Твоя соседка. Она сказала, что думала, ты уже никогда не вернешься. Данковский замирает. Артемий не может видеть его лица. — Я не часто выхожу куда-то. У неё не было причин, чтобы думать, будто я здесь. — Ты ни разу за все эти месяца не видел людей, что живут в том же пролёте, что и ты? — Я сказал тебе: я не часто выхожу куда-то, — говорит Данковский. В его голосе есть крайность, нечто, что расходиться с его принужденной беззаботностью слов. — За эту неделю я выходил чаще, чем с того момента, как приехал сюда, и мне приходиться за это расплачиваться. Артемий сминает бумагу в кулаке. Заново разглаживает её. — Куда ты ходишь по ночам? — Что это, допрос? — Данковский садится прямо, опёршись локтями на колени, нервно переплетая руки; та же крайность окрашивает его голос. — Почему ты спрашиваешь у меня все эти вопросы? Артемий качает головой, пробегаясь рукой по краю листа; нечто грузное в его голове крутится, крутится...Белая завеса за окном стала плотнее, снежные хлопья тяжелеют и пролетают всё быстрей. — Что-то здесь не сходится, — говорит он, — Ты о чём-то не договариваешь. Данковский не шевелится. Его руки продолжают заматываться и разматываться, пальцы связываются вместе, звук скрипящей кожи громко раздаётся в тишине квартиры. — Я не знаю, что ты хочешь от меня услышать , — говорит он, и внезапно Артемий узнаёт то, что делает голос Данковского таким ломким. Это страх. — Твои часы остановились, — говорит Артемий, указывая прямо на них помятой бумагой. — У тебя нет ни электричества, ни отопления. Каждая поверхность покрыта видным слоем пыли, кроме дивана и стола, а это — единственная мебель, которую мы использовали. Ты говоришь, что я не знаю тебя, Даниил, но, как доктора, я знаю тебя предельно хорошо, чтобы сказать, что ты бы никогда не жил в такой антисанитарии, как здесь. Данковский замер на месте, изумлённо смотря на Артемия, как на незнакомца. Вновь он кажется Артемию созданием, пригвождённым под дулом ружья. — Я видел твои комнаты в Городе-на-Горхоне, — продолжает Артемий. Теперь его сердце бьётся, стуча раз-два-раз-два в его горле, в то время как нечто в его голове продолжает разрастаться. — Может, они и были чистыми, но там был чертовский бардак: везде валялись книги, бумаги разбросаны по всему столу и до пола, повсюду были пробы для анализа прямо рядом с тетрадями и учётами — но это место безупречно. Большую часть книг ты едва ли открывал. На твоём столе ничего нет: ни заметок, ни спекуляций — ничего. Каждой ночью ты уходишь в свою комнату, но тебя там нет, когда я в неё заглядываю, и твоя кровать не расстелена. В чём правда, Даниил? Ты здесь вообще живёшь? Данковский будто бы неспособен говорить. Он остаётся прикованным к дивану, словно восковая фигура; руки сцеплены в зево ужаса, зияющие глаза выглядят огромными и пустотными на тощем лице. Снег уже начал оседать на подоконник. Снаружи ничего не различить, кроме вихревого, порывистого белого. — Ты тут? Артемий пускается наматывать круги. Женщина из другой ночи стоит в дверном проёме, одна рука поднята как бы для стука в открытую дверь. Она с любопытством всматривается в него. — Извините, что отвлекаю вас, — говорит она, пальцами руки зачёсывая волосы за уши. — Я услышала разговор и хотела бы зайти и узнать, дома ли господин Данковский—я принесла ему пирог. Артемий изо всех сил старается вернуть самообладание, рассеянно указывая прямо на диван за собой, пока говорит: — Ах, да, конечно, он прямо здесь. Он успевает развернуться, чтобы увидеть, как кровь отливает от лица Данковского. Внезапно он бледен, как труп. Женщина проследила за его рукой, пытливо и с предвкушением смотря мимо Артемия в даль квартиры. Он видит, как её глаза перелетают на Данковского и так же быстро соскальзывают; она меняется в лице, так, будто каким-то образом не замечает его. Будто она даже не видит его. Точно весь воздух вышел из комнаты. Это кажется Артемию ударом, ножом в сердце, скользящим мимо рёбер. Он чувствует, как горячая кровь разливается по половицам, тёмно-красная, исходящая паром в холодном воздухе, разливающаяся по рукам, когда он поднимает их к груди в попытке остановить кровотечение. Женщина повернулась к нему, её брови нахмурены от замешательства. Он выдавливает из себя слово, некое выражение извинения, неслышное для его собственных ушей, перед тем как закрыть дверь перед её лицом. Тишина взрывается. Он высоко, высоко над собственным телом, и смотрит вниз на колоссально громадную реальность, которую он не мог увидеть прежде, и которая теперь раскинута перед ним, как безбрежный океан. За окном всё белое. С таким же успехом за окном могло и совсем ничего не быть. Артемий поворачивается, очень медленно, чтобы окинуть комнату взглядом. Его руки всё еще прижаты к груди, скользкой от крови, что лениво выталкивается из зияющей раны. Это неожиданно — увидеть, что Данковский всё ещё сидит здесь. Он чуть ли не вообразил, что тот исчезнет за то время, что ему потребовалось, чтобы обернуться. Что Данковский оставит его в одиночестве в холодной, пустой квартире с её пылью и тенями. Он полагает, что всё это время он был, в каком-то смысле, одинок. Данковский сидит точно так же, как и сидел, когда Артемий отвернулся. Он всё ещё смотрит на него, не отводя взгляд, всё сжимает руки на коленях, выглядит изнурённым и истощёным, и бледен, как снег за окном. Единственное отличие лишь в том, что страх в его глазах угас, чтобы быть заменённым глубоким, мучительным, бесконечным горем. Артемий смотрит на него. Данковский смотрит в ответ издали огромной белой пустоты. — Она не увидела тебя, — говорит Артемий. — Нет, — отвечает Данковский. Артемий вдруг думает, как же это поразительно, что, столь долго боясь того момента, как ему придётся покинуть Бакалавра, теперь это он — тот, что цепляется за каждую секунду, что он ещё здесь, до ужаса боясь того, как человек на диване может исчезнуть в темноте его закрытых век, если он посмеет моргнуть. — Мне жаль, Артемий, — говорит Данковский. — Мне так жаль. Артемий покачивается на месте. Дотягивается рукой до стены, чтобы устоять на ногах. Она ободряюще холодная и твёрдая под его ладонью. — Ты здесь? — спрашивает он. Его голос искажённый и рваный, совсем не похожий не его. — Был ли ты когда-нибудь по-настоящему здесь? — После событий в Городе — нет, — говорит Данковский. Его горе превосходит стеклянные границы глаз, и оно выплёскивается наружу, заставляя Артемия ловить воздух ртом, задыхаться, облокотившись о стену. — Я никогда не уходил. — Раз так, что ты? Призрак? Галлюцинация? — Разум Артемия начинает неистово перебирать симптомы сотен различных болезней, отчаянно стараясь придать смысл всему этому, этому живому сну наяву. — Я не знаю, — говорит Данковский. — Не могу сказать тебе. Я не сплю; я не ем. Когда тебя нет, меня нет тоже. Артемий сжимает голову руками, вплетая пальцы в волосы и с силой за них хватаясь, будто боль сможет вернуть его к реальности. Он чувствует, как пульс бьётся в висках, словно бы для того, чтобы пробиться через тонкую кожу. — Ты сказал мне, что уехал, — говорит он. Он слышит дрожь в своём голосе и его это совсем не волнует. — Сказал, что уехал на поезде. Данковский закрывает глаза и зарывает лицо в ладонях. Не вписывающийся свет из окутанного снегом окна накрывает его тонкие волосы серой пеленой. Если Артемий мог бы забыть всё произошедшее, стереть воспоминания последних нескольких минут, он бы подошёл и сел на диван рядом с Данковским, чтобы утешить его. Он не может. Не делает шаг. — Я сказал тебе, — говорит Данковский, его голос заглушается в ладонях. — Что я пошел в степь, чтобы убить себя, а затем передумал. Он поднимает голову. Из-за теней, обрамляющих его глаза, они выглядят как тунели-близнецы, просверлёнными в черепе. — Я лгал. Артемий очень крепко хватается за стену руками, что дрожат как листья на мертвом дереве. Боль в его груди барабанным боем отстукивает басс-крещендо на его сердце. — В тот день — в тринадцатый день — я уложил свои вещи в медицинскую сумку, отправился в степь и порезал себе запястья своим скальпелем. Перчатки на коленях завязываются в узел. Артемий забывает дышать. — Я очень быстро истек кровью, — говорит Данковский, — Я не помню сильной боли. Помню лишь небо; то, каким громадным оно было надо мной, и запах земли. Словно проваливаешься в сон. Я помню, как жалел, что не могу записать этот опыт для своих исследований. — Он с дрожью улыбается перед тем, как его лицо никнет. — Но я не ушёл, — продолжает он, крепко сжимая брюки у колен обеими руками, будто бы стараясь совладать с собой. — Я думал, что потом ничего не будет, но, вместо этого, был ты. Данковский поднимает взгляд на Артемия, и выражение его лица внезапно сменяется на беспокойство. — Ты бел как лист. Подойди и сядь, пока ты не свалился. Артемий бессознательно делает то, что ему велено. Его ноги онемели, и они переносят его к дивану и садят рядом с Данковским, что смотрит своими бледными, затравленными глазами, и не исчезает. — Я надеялся, что никто не вспомнит обо мне, — говорит Бакалавр. Он не прерывает зрительный контакт, то же отчаяние возвратилось на его лице, тот же призыв Артемию понять его. — Я надеялся, что когда я уйду, все мои следы исчезнут. В столице от меня ничего не осталось, и после чумы город мог бы также забыть обо мне. Всё должно было быть так. Я должен был исчезнуть. — Но я не забыл, — говорит Артемий. Его голос раздаётся словно издалека. Данковский смотрит на Артемия, и в линиях его лица читается боль и нежность. — Нет. Не забыл. Окна задребезжали от ветра. Снег бьется в стекло. — Так что я не смог уйти, — продолжает Данковский, выдыхая. — У этого должно было быть разрешение, но я думал — думал, что, быть может, тебе не нужно знать правды. Что если ты приедешь сюда и увидишь меня, вдали от города, вдали от всего, ты смог бы уехать, никогда бы не узнав правды. И я наконец-то смог бы исчезнуть. Он улыбается, одновременно криво и нескончаемо грустно. — Но ты нарушил все мои планы. Снова. У тебя правда отлично получается. — Стараюсь, — говорит Артемий. Это звучит как призыв к улыбке. То, как сияют глаза Данковского, когда он видит его улыбку, стоит того в тысячи раз дороже. — Сколько ещё? — спрашивает он, и улыбка увядает, оставляя квартиру намного холоднее, чем она была. — Не долго, — говорит Данковский. Он проводит рукой по лицу, по впалым щекам, восковой коже, по необъятной усталости под его глазами. — Это…изнурительно, быть здесь. Не думаю, что смогу остаться дольше, чем на несколько часов. Артемий чувствует, как внезапно паника крепко хватает его сердце. Он не может. Не сейчас. Он не готов остаться один. Он втягивает воздух, чувствуя прохладу от воздуха, ритм его сердца, электрический мороз по коже. — Мне нужно спросить, — говорит он, — Мне нужно, чтобы ты ответил мне честно. Это настоящий ты, или ты лишь тот, кем я хочу тебя видеть? Данковский твёрдо смотрит на него. Падает снег. — Тот факт, что сейчас меня здесь нет, не означает, что меня никогда не было. В комнате повисает тишина - невесомая, полая, лёгкая. Артемий не сводит взгляда с Данковского, с тёмного и знакомого силуэта, находящегося в этом чуждом ему мире, и Данковский также смотрит в ответ. — Можно мне коснуться тебя? Голос Артемия ломается, когда он спрашивает. Боль в его груди растёт, оплакивающее причитание заполняет грудную клетку и непроизвольно поднимается к горлу. Он старается игнорировать это, фокусируясь на лице Данковского, на ярком блеске его глаз, на улыбке, что так нежна в своей боли. Бакалавр кивает, и Артемий тянется к нему рукой, медленно, осторожно, так, словно успокаивая больного ребёнка. Дрожь его руки постепенно стихает, когда он пробегает пальцами по щеке Данковского, убирая волосы со лба, очерчивает изгиб его губ большим пальцем, останавливаясь, чтобы обхватить шею ладонью. Он такой холодный по сравнению с теплом его руки. Бледная кожа гладкая и ровная. — Нет пульса, — тихо говорит он. Это сбивает его, всё за раз. Он склоняет голову, и его рука дрожит на горле Данковского, когда чудовищный прилив горя обрушивается на него волной, затопляя легкие, заставляя его дрожать, и задыхаться, и сжимать пальцами ткань штанов, чтобы не пойти ко дну, держась всеми силами, какие он только может найти, - всё когда его спина сгибается и он ловит себя на том, что смотрит в темноту, в разверзнувшуюся бездну под ним, чёрную, как морские пучины . Что-то касается его лица. Он издаёт сиплый вздох, поднимает голову над бушующими водой, напрягаясь, чтобы хоть что-то рассмотреть сквозь удушающую тьму. Данковский здесь. Он держит лицо Артемия в своих ладонях, прохладная кожа перчаток на горящей, холодная и бескровная, однако здесь, и его прикосновение ласково, как тепло солнца. — Артемий, — говорит он, — Артемий. И Артемий наклоняется к нему и сжимает его в своих руках, не заботясь, что под таким углом их ноги неуклюже переплетаются. Он накрывает собой маленького Бакалавра, рукой обхватывая его затылок и цепляясь другой за ткань жилета, чувствуя хрупкое тело, прижатое к нему и руки самого Данковского, меньше чем его, слегка дотрагивающиеся до его спины и плеч, а затем цепляющиеся за него так крепко, словно боясь исчезнуть, если он отпустит его. Артемий Бурах не из тех, кто даёт волю слезам. У него нет особого неприятия этого - это просто не в его характере. У него не было возможности оплакать смерть отца. Не было возможности оплакать Город; тех, кто ушёл из жизни. Он рыдает сейчас. Сила его горя разрывает тело на части, боль так остра, что он забывает дышать. Она раскалывает рёбра и заставляет его дышать глотками, что сотрясают легкие. Он скорбит по Данковскому: по тому, по ком никогда не скучали или скорбели, по тому, кто умер в одиночестве и страхе, лежа в луже собственной крови, растекающейся под ним; по доктору, что не смог спасти себя; по одинокому, потерянному человеку. По другу, которого он не имел шанса полюбить при жизни. Он рассыпается на части в руках Данковского, и Данковский крепко обнимает его и не отпускает. Когда он просыпается, вокруг темнота. За окном горит уличный фонарь, и в его свете дрейфующие снежинки превращаются в яркие белые огоньки на фоне ночной черноты. Они замедлили своё падение, уже не образуя плотную завесу, но всё так же неизменно падая в темноте и заметая окно. В комнате жутко холодно. Квадрат света на половицах резко подчеркивает рельеф трещин и завитков дерева, усыпанный молчаливой тенью падающего снега. Какое-то время Артемий не двигается. Он лежит на своей стороне дивана, уткнувшись лицом в затхлую подушку, вдыхая запах пыли и старой ткани. Здание скрипит и вздыхает. Воспоминания возвращаются к нему в одно мгновение, и он быстро садится, моргая, пока чернота расцветает в его поле зрения и сердце ускоряется от паники. Он не должен был засыпать, не должен был быть таким беспечным, и теперь в квартире так тихо и пусто, и он поворачивается— — и видит Данковского, лежащего рядом, его глаза открыты и тускло блестят в темноте. Облегчение затопляет тело Артемия, словно антидот. Он переводит дух, ожидая, когда частота его пульса вернётся в норму и наблюдая, как Данковский садиться. Он двигается так, словно его тело сделано из стекла. Заметно, что теперь он даже не пытается скрыть боль. — Который час? — бормочет Данковский, потирая рукой глаза. — Не знаю, — говорит Артемий. — Твои часы сломаны. Данковский выдаёт слабый смех, кашель. — Не сломаны, — говорит он, — просто не идут. Ему удаётся перекинуть ноги вниз, делая поверхностные, болезненные вздохи. Артемий кладёт руку ему на спину, чтобы поддержать его, когда тот встаёт; ладонью чувствует ряд выступающих позвонков. — Время ещё есть, — говорит Данковский, опираясь на диван, чтобы стоять прямо. Его глаза ловят свет из окна, поблескивающий в дрейфующем снеге. — Если отправимся сейчас, то ты сможешь успеть на последний поезд. — Я не оставлю тебя, — говорит Артемий, тоже вставая.Он бы хотел быть уверен в том, что проснулся до конца; что не видит лишь одно большое сновидение. Данковский качает головой. Даже это маленькое движение, кажется, истощает его, и он немного теряет равновесие. — Я говорил тебе, что не смогу больше оставаться. У меня есть достаточно сил, чтобы оставаться с тобой до тех пор, пока ты не уедешь, но после этого… — Но ведь должно же быть что-то, — говорит Артемий. Его мысли путаются. — Должно быть что-то, что мы можем сделать; какой-нибудь способ вернуть тебя назад. Обязательно что-то есть, так? Данковский натянуто улыбается - от боли. — Мы не Боги, Артемий. Я и так был здесь слишком долго. Мне нужен сон. Артемий бездумно пакует свои скромные пожитки. Мерцающий свет из окна, плывущий снег, глубокое дыхание спящего здания перемешиваются в его сознании до тех пор, пока он не перестаёт быть уверенным в том, что есть правда, а что — его воображение. Холод укореняется в его костях, и он скрещивает руки на груди, чтобы почувствовать грубую кожу, слабое тепло своей крови. От пыли першит в горле. Они покидают квартиру в тишине, подобно участникам какого-нибудь священного ритуала. Артемий в последний раз окидывает взглядом комнату, пустую, молчаливую и одинокую, место, где когда-то очень давно жил Бакалавр Медицины. Снег всё еще идёт. Если бы на пыльном полу не было единственной дорожки шагов, никто никогда не смог бы узнать, что эти комнаты были обжиты. Ночь морозная. Снег густо устилает тротуары и дороги; пути, проложенные пешеходами и машинами, что рассекают, уплотняя, участки через белое одеяло. Город тих и спокоен. Над их головами, в лучах уличных фонарей, снежинки танцуют и свободно кружатся на чёрном небе. Данковский идёт, как ходячий труп. Он опирается на Артемия, когда они с трудом пробираются через снег; руки сцеплены на Артемином локте, голова склонена, его дыхание отрывистое и неровное. Артемий не даёт ему упасть. Это кажется нереальным, любопытным сном, чем-то, что можно выдумать так же быстро, как и забыть. Он всё ещё ожидает разоблачения, ожидает,когда Данковский стянет завесу тайны лёгким движением фокусника, и засмеётся, раскрывая свою уловку; но он видит, как Данковский пошатывается и тяжело дышит, как прохожие как прохожие слепо мчатся мимо него, не боясь задеть, впервые замечает, как его, Бураха, ступни — единственные, что оставляют следы в снегу, и он знает, что никогда не дождётся. К тому времени, как они доходят до станции, Данковский едва стоит на ногах. Он цепляется за Артемия как утопающий, веки дрожат так, будто бы остаются открытыми лишь по воле сознания, пальцы в коже перчаток сжаты в изгибе Артеминой руки. Артемий сосредотачивается на точке соприкосновения, устремляя свои мысли на прикосновении, чтобы не думать обо всём остальном. На станции тихо. Сейчас достаточно поздно, так что многие поезда перестали ходить, и лишь горстка людей слоняется на нескольких платформах, их лица скрыты тенью и неразличимы. Артемий вспоминает, как был здесь всего неделю назад. О чём он тогда думал? Куда он направлялся? Металл; спешка поезда. Серые здания, вырастающие за окном. Ручка сумки в его руке. Может, ничего из этого не было настоящим. Может, он всё ещё видит сон. Поезд, что отвезёт его домой, ожидает на платформе. Кондуктор стоит около одной из дверей, освещённый тусклым жёлтым светом из окна; его лицо оттенено козырьком его шляпы. Поезд скоро тронется. — Иди, быстрей, — говорит Данковский, высвобождая его локоть и за отсутствием опоры облокачиваясь на ограждение. Он дышит глубоко и прерывисто, схватившись рукой за грудь. — Садись, он вот-вот тронется. Это сон. Он должен спать. — Я не могу, — говорит Артемий, — Я не оставлю тебя. — Тебе придётся, — говорит Данковский, горячая настойчивость полыхает в его изнурённых глазах. — Я не смогу продержаться дольше. Тебе придётся покинуть меня, Артемий. Артемий бросает свою сумку на платформу и делает шаг к Данковскому, вглядываясь в его лицо, глаза, убеждая себя проснуться. Он помнит, как ненавидел это лицо. Помнит, как от одного взгляда на тёмное пальто его накрывала волна неприязни; то, как до противного знакомая ухмылка заставляла всё в нём скручиваться от злости. Помнит, как они стояли около озера. Помнит невесомую тяжесть на спине; мягкое дыхание на своей шее. Помнит, как обнимал это лицо своими руками и рыдал в его руках. — Что я делаю? — говорит он. — Что я делаю? Данковский отталкивает себя от стены и подходит ближе к Артемию, дотягиваясь и хватая его огромные руки в свои маленькие ладони в перчатках. — Ты живёшь, — говорит он, твёрдость его голоса преодолевает сокрушительную слабость. — Ты живёшь со своей семьёй, и ты счастлив. Я не нужен тебе. — Ты нужен мне, — говорит Артемий, — Я хочу, чтобы ты был со мной. Моей семьей. Лицо Данковского искажается. Он отворачивается от Артемия так, словно он больше не может вынести его взгляда.. — Не говори. Прошу, не говори. Свист проносится по платформе, и Данковский внезапно вновь переводит взгляд на Артемия, теперь он говорит торопливо. — Я должен был сказать тебе. Не иди искать моё тело. Я уже часть степи; от меня не осталось ничего, что можно было бы найти. Артемий сжимает кожаные руки в своих очень крепко, стараясь запомнить ощущение костей, суставов, резких линий его запястий. — Сними перчатки, — говорит он. Это просьба. — Пожалуйста. Я хочу почувствовать твои руки. Данковский колеблется лишь на мгновение. Электрический свет над их головами мерцает, механически гудя. Над ожидающим поездом клубится дым. Он снимает перчатки окоченевшими пальцами, стягивая чёрную кожу и открывая кожу под ней, передавая их Артемию, когда он разминает свои голые руки. Его пальцы очень тонкие и белые, и у него есть шрам, бегущий между двумя костяшками. Артемий суёт перчатки в карман и берёт руки Данковского в свои. Они мягкие и очень холодные. Высветленно-белые. Он вдруг осознаёт, что впервые касается рук Данковского без перчаток. Он осторожно поворачивает их и видит порезы - тонкие тёмные линии, бегущие перпендикулярно на каждом запястье. Они чисты и не покрыты рубцами. Бескровны. Работа доктора очевидна в аккуратности каждого надреза. Артемий поднимает глаза, чтобы встретиться взглядом с Данковским, и видит, что его глаза опущены. Лицо напряжено и скрыто в тени. Он поднимает взгляд только когда Артемий соскальзывает руками к запястьям Данковского и накрывает его раны своими ладонями, смуглыми на костяно-белом, закрывая открытую плоть мозолями и шрамами. Свист проносится вновь, и кондуктор начинает ходить вперёд-назад по платформе, хлопая дверьми поезда. — Тебе нужно идти, — сипло говорит Данковский. Он отнимает руки и подталкивает его к поезду. - Давай, поспеши. Артемий поднимает свои уроненные сумки, не чувствуя их. Дым начинает исходить сильней, и он видит, как кондуктор исчезает за его завесой. В дали путей, в открытом воздухе, снег тихо падает на рельсы. — Я не забуду тебя, — говорит он, и его голос доносится из далека. — Я всегда буду помнить. Обещаю. Всегда. Они стоят прямо перед дверьми поезда. Оси начинают скрежетать. До того, как он успевает всё обдумать, Артемий наклоняется вперёд, обнимает затылок Данковского своими руками и прижимается губами к его лбу - холодная кожа, трение тёмных волос. Он запоминает это чувство. Заключает каждую часть этого мгновения в памяти и накрепко хватается за него. Когда он отстраняется, поезд уже начал свой ход. Артемий хватается за край открытой двери и затаскивает себя внутрь, слегка опешив, когда оси набирают оборот. Платформа скользит под ним, исчезая в холодной темноте. Артемий высовывает свою голову из окна и смотрит назад на платформу, он дышит натянуто и поверхностно. Их глаза встречаются. Артемий хочет окликнуть его, сказать одно последнее прощай, но поезд уже мчится слишком быстро. Данковский становиться всё меньше и меньше, отдаляясь тёмным силуэтом в падающем снеге. А затем — порыв метели, внезапный шквал, который заставляет Артемия отступить, свет сверкает ярко и бледно на платформе — его больше нет.

***

Поезд стар и грохочет. За свою жизнь он много путешествовал на поезде. Неоднократно он ездил этим же путём, обычно один, но иногда в компании друзей или коллег. Он почти не помнит их лица - только чьё-то присутствие рядом, тех друзей из далёкого прошлого. Помнит, как желал смотреть на проносящиеся снаружи пейзажи всю дорогу, не отвлекаясь, так что он часто ехал один. Если он хорошо задумается, то сможет заполнить вагон призраками прошлого себя. Как-никак прошла всего лишь неделя с того, как он был здесь в последний раз; как сидел на месте около окна, смотря на небо сквозь оконное стекло. Тогда был белый день. Сейчас же снаружи непроглядная ночь. Вагон практически пуст. Он в одиночестве сидит на деревянной скамье, неотрывно смотря в темноту, ничего не видя, кроме как отражения ярко освещенного вагона и его собственного лица, тёмного и плохо различимого на переднем плане. Если бы сейчас было достаточно светло, он смог бы увидеть внушительные башни столицы, вырисовывающиеся над ней где-то в вышине и будто бы провожающие небольшой поезд слепыми белыми глазами. Возможно, он мог бы мельком увидеть зеленеющие просторы, что простираются далеко за горизонт и выглядят такими же пустынными, как и небо над ними, но снегопад перекрывает вид плотной завесой. Он видит хлопья снега лишь отрывками, когда те вырываются из ночной черноты россыпью теней в свете от окна купе. Ему любопытно, идёт ли дома снег. Спичка и Мишка, скорее всего, уже спят в тепле и безопасности от снежной бури. Спичка всегда спит, сложив руки под щекой и приоткрыв рот. Мишке больше нравится свернуться маленьким калачиком. Усталость окатывает его волной, и он наклоняется вперёд, зарывая лицо в ладонях. Расставание прошло для него как в тумане, так что боль в груди оставалась забытой на задворках сознания - до этого момента. Она вновь начинает кровоточить, как открытая рана, и он закрывает глаза, судорожно сжимая брови пальцами, чтобы не издать ни звука, чувствуя, как кровь перекачивается в его сердце с каждым ударом, и боль в голове, во всём теле. Он понимает, что ему очень холодно. Металлические разделения скамьи кажутся гладким льдом под ладонями, так что он кладёт руки на колени. Очень долгое время в его голове не проносится ни одной мысли. Сон мешкает на краю сознания совсем недосягаемым, так что вместо этого он не сводит взгляда от окна, слепо наблюдая, как ночь углубляется в абиссальный черный - и лишь тогда она постепенно, очень медленно, начинает светлеть в темно-синий. Окрестности прорастают из темноты, словно плесень, огромная черная масса земли взращивает деревья и кусты, что вырисовываются силуэтами на фоне выцветающего неба. Оно тут и там заслоняется домом или амбаром, что низко припадают к земле и теряются среди глухого пейзажа. Он наблюдает за тем, как поля расцветают в ночи, и совсем ни о чем не думает. Он чувствует некомфортную скамью под ним, тёплую шероховатость ладоней, сложенных на коленях. Восковая полироль и металлический привкус. Запах мягкой кожи. Небо продолжает светлеть, бледно-голубой просачивается с горизонта, словно пролитая вода. Вскоре проблески розового и оранжевого превращают небесный свод в море разноцветных огней, яркое зарево солнца задерживается совсем перед линией горизонта, спрятавшись под ней, ожидая свой черед. Снег прекратился. Уже почти что настал рассвет. Шум поезда уже не так громок, и если он сосредоточится на далеком огоньке света, то у него едва ли не получится и вовсе не замечать его. Вагон пуст. Он один. Забавно, думает он, что каждый раз, представляя поездку в столицу, он никогда не задумывался о том, как вернётся домой. Он закрывает глаза вопреки рассвету, отгораживаясь от неба, и грохочущего стекла, и ощущения сиденья под ним, жестких деревянных реек, привкуса металла в горле, острой боли на сердце. Когда он открывает их вновь, он в степи. Он моргает. Вдыхает пьянящий запах твири, заполняющий лёгкие. Небо над ним бледное и чистое, безоблачное, раскинувшееся на сотни миль от края до края, и он упивается всем, всем этим, и вспоминает обо всём. Трава тепла под ногами. Что-то за его плечом привлекает взгляд, и он оборачивается. Он здесь. Стоит перед ним на тонкой траве, наблюдая. Он кидается к нему ещё перед тем, как успевает что-либо осмыслить, пересекая сухую землю большими шагами. Имя падает с губ и заполняет воздух, когда он переходит на бег, и он видит Даниила - его лицо здоровое, и волосы блестят на солнце, и он смеется, когда бежит вперёд, чтобы встретить его. Они сходятся в бурном порыве. Артемий хватает его вокруг талии и горячо кружит, вжимая лицо в плечо и смеясь, даже сквозь слёзы. Он может ощущать его в своих руках, ощущать его силу и бодрую лёгкость, с которой тот цепляется за Артемия; его руки зарыты под пальто, прижимая к себе так близко, что он чувствует, как радость отдаётся в груди напротив, говоря без слов: «Я здесь. Я здесь.» Солнце освещает небо и согревает землю. Когда Артемий открывает глаза, он лежит на боку на траве и Даниил — в его руках. Его глаза закрыты, но когда Артемий смотрит на него вниз, ресницы начинают трепетать и слегка распахиваются в тени его плеча. Он оглядывается вокруг с полуприкрытыми глазами, слегка приподнимая бровь. — Как мы оказались на земле? Артемий улыбается. Солнце греет его спину. — Без понятия. Должно быть, мы упали. — Какие мы неуклюжие, — говорит Даниил, перекатываясь на спину и прикрывая глаза от солнца глаза вялой рукой. — Ужасно неловко. — Пожалуйста, не говори слова вроде «неловкость», когда мы лежим на земле. Даниил смеется искренне, ничего не скрывая, и поворачивает голову на траве, чтобы взглянуть на Артемия. Солнце переменило его кожу в золотой, и теперь Артемий впервые видит россыпь веснушек на его носу. Его руки без перчаток, запястья гладкие и безупречные. Артемий тянется вниз и крепко сжимает его руку в своей, переплетая пальцы. — Ах, ты так расчувствовался со мной, — говорит Даниил, и нежность в его голосе заставляет нечто глубокое и тёплое расцвести у Артемия в груди. — Как это смущает. — Чшш, кхеркхени, — говорит Артемий, улыбаясь и не противясь тому, что его веки смыкаются. Запах тёплой земли заполняет его с каждым вдохом. Даниил большим пальцем руки прослеживает рассеянные круги по тыльной стороне его руки. — Как жаль, что тебе нужно возвращаться к холоду, — ласково говорит Даниил. Артемий слабо пробуждает себя, но не открывает глаза. Он не уверен, как долго они уже лежат здесь — минуту, может, или час. День. Кажется, что в степи время не имеет большого значения. — Мм, — сонно говорит он. — Я скучаю по солнцу. — Раз так, наслаждайся, пока оно здесь. Артемий открывает глаза. Даниил так и не пошевелился. Он не сводит взгляда с их переплетенных рук, все еще гладя большим пальцем его костяшки. Его лицо спокойно, невредимо. Он выглядит здоровее, чем Артемий его когда-либо видел. Счастливее. В гармонии с миром. — Я буду по тебе скучать, — говорит он. Данковский поднимает на него глаза, моргая от золотого солнца, и впервые его лицо выражает нечто похожее на грусть. Нечто нежное и болезненное, тягостное в его открытых глазах; но рана чиста и невредима, перевязана белым бинтом. — Не нужно, — говорит он, сжимая руку Артемия в своей. — Я всегда здесь. Я никогда не уходил. Сердце в груди сжимается от скорби, и он поддается вперед и упирается лбом в лоб Даниила, закрывая глаза от яркого неба. Сейчас это чувство кажется светлей, чище, и уже не обжигает сердце мучительным пламенем, но это не унимает боли. — Тебе придется рассказать мне, каково это, — говорит он тихо. — Что, смерть? — Мм. Смех Даниила ласкает его щеку, словно дуновение теплого ветра. — Тогда не будет сюрприза. Тебе придется подождать и увидеть все самому. И когда время придет, я буду здесь, и мы сможем поспорить об этом — и у меня будет преимущество во времени, чтобы подготовить свои аргументы. — Ох, несправедливость, — говорит Артемий. — Надеюсь, за это время ты решишь смягчиться надо мной. Данковский сжимает его руку. В его голосе слышна улыбка. — Не сильно надейся. Они лежат здесь, под солнцем, плечом к плечу, и степь дышит вокруг них. Небо неуклонно темнеет, голубой углубляется в розовый, пока прожилки золотого разветвляются с западного горизонта, и воздух становится немного прохладней. Запах твири окрашивает сумерки покоем. — Думаю, пора, — говорит Даниил. Артемий открывает глаза. Уже тихий вечер. Они приподнимаются вместе — их руки все еще соединены — и встают на ноги посреди шепчущей травы, наблюдая, как великий светлый глаз неуклонно скользит вниз за горизонт. Теперь небо — глубокая, хрупкая, бескрайняя синева. Некоторое время никто из них не говорит. Они стоят в степи и смотрят друг на друга - мужчина, большой, как бык, и другой, пониже и темней, и вокруг них нескончаемо простирается трава в восходящую ночь. — Мы еще встретимся? Даниил улыбается. Его рука теплая и сухая. — Когда-нибудь, — говорит он, — Где-нибудь. Я обещаю. Артемий кивает. Он чувствует, как рана в его груди саднит - эта пучина боли, глубокая и бездонная, но он больше не истекает кровью. Она заживёт, в конце концов. Со временем. Они не отпускают друг друга, пока угасает солнце. Их руки переплетены, свет всё ещё теплится на лицах, и Артемий зарывается лицом в шею Даниила и делает вдох. Он вдыхает его запах: мягкую ткань пальто, дым сигарет, чистую кожу, и он запоминает его в своих объятиях, цепляясь за то, как его грудь поднимается и опускается, дыша; густые волосы, гладкая ямка у горла, изящные руки с аккуратно-подстриженными ногтями и шрамом между костяшек. Он помнит всё. Он удерживает его образ в своей голове, живого и теплого, и помнит всё. Когда они наконец разъединяются, солнце уже почти зашло. Лишь тонкий осколок света остаётся над горизонтом, ярко горя в темноте и утопая всё ниже и ниже. Даниил ему улыбается. Его лицо озаряется ослепительным небом. — Увидимся на той стороне? Артемий улыбается в ответ. — Увидимся на той стороне. Даниил начинает уходить еще до того, как Артемий успевает сказать что-либо ещё; его спина прямая, он уверенно идёт к заходящему солнцу. Горизонт словно расширяется, вытягиваясь в даль зияющего неба, и Даниил еще в центре, тёмная фигура кажется всё меньше и меньше, но он поворачивается, уже далеко в степи, и окликает: — Проснись, — с улыбкой в голосе, — Это твоя остановка. Проснись, Артемий. И он поднимает руку и машет вдалеке, пока ночь поднимается вокруг него и мчащийся звук грохочет в его ушах, постук стекла, скрежет осей и ощущение дерева под ногами, и запах восковой полироли, и металла, и твири. Он открывает глаза. Поезд остановился. Он в вагоне один, и смотрит на степь с хорошо знакомой станции. За один удар сердца, за вздох в мерцающей заре, он почти верит, что видит фигуру далеко в степи, тёмный силуэт на фоне бледной травы — но затем он моргает, и его нет. Он встает, пробегаясь руками по пальто и чувствуя, как покалывают ноги. В его кармане что-то есть, и он слегка касается этого, пока ждёт, когда кровь снова вернётся к ногам. Мягкая кожа. Слабое тепло. Он пробегается по этому пальцами; сминает это в руке и чувствует прикосновение того к своей коже. — Проснись, Артемий, — говорит он себе. Это звучит как призыв, к улыбке. — Проснись. Артемий берёт сумку, сходит с поезда и даёт городу радостно принять его домой.