Старый черный поезд

— Ежеголовник. Хвощ. Ирис разноцветный. Артемий указывает на пучок белых цветов и Данковский сосредоточенно следует взглядом в том же направлении, слегка прищурив глаза. — Вахта. — Вахта, — повторяет Данковский вполголоса. — Водяной гиацинт, гидрилла, рдист гребенчатый. — Рдест гребенчатый, — исправляет Артемий. — Который как зеленые волосы. — Рдест гребенчатый похож на зеленые волосы, — прилежно повторяет наизусть Данковский. — Верно. И это все, что здесь есть? — Ох, нет, — говорит Артемий, отводя взгляд от растущих пучками цветов и улыбаясь Бакалавру. — Это только то, что я могу разглядеть. Они, как всегда, снова пришли в парк. Это был неспешный, странный день. Знакомая тревога, забытая сразу, как она залегла в спячку в глубинах его сознания, вновь протиснулась на поверхность, и ощущение неразрешенного конфликта неуклонно разрасталось в нем с самого утра. Данковский был, что неудивительно, уже бодрым, когда Бурах только поднимался с дивана. Он ничего не говорил о прошлой ночи. Так же, как и Артемий. Они пришли сюда позже, чем обычно, примерно на несколько часов, так как Данковский горел идеей показать Артемию закат над озером. Тот был рад отвлечься. Впервые квартира кажется слишком маленькой, слишком темной; закрытой от мира. Одинокой. Сейчас он даже больше обычного рад находиться на открытом пространстве, стоя на морозно-жесткой траве; наблюдая за небом, за легкими пучками розовых облаков, что с каждой минутой становятся всё ярче в цвете; ожидая момента, когда раскалённый диск солнца пройдёт сквозь линию крон деревьев. Им некуда спешить. — Ты многое знаешь о растениях, Бурах. — говорит Данковский. Если бы Артемий не знал его так хорошо, он бы почти что мог сказать, что тот впечатлен. — Я впечатлен. По-видимому, он все-таки не знает его так хорошо. — Скорее я просто узнавал всего понемногу, правда. Я был окружен живой природой все время, что рос. Не мог не выучить названия. — Даже так, — говорит Данковский, вытаскивая пачку сигарет из кармана и извлекая из нее одну, — я никогда не встречал кого-то, кто знал бы так много, как ты. Признаюсь, я не часто разделял компанию с ботаниками, но тем не менее твои знания не могут не впечатлять. Возможно, твоя голова все же не такая пустая. — Это задумывалось как комплимент? — Я не делаю комплиментов, — отрезает Данковский тоном, не терпящим возражений. — Что случилось с «ты мне немного нравишься»? — Это не был комплимент, это было выражение мнения. Для вроде бы образованного человека твое понимание семантики оставляет желать лучшего. — Ауч, — мягко говорит Артемий. Даниил морщится: — Извини. Слишком грубо? — Я слишком привык, чтобы обижаться, — говорит Артемий, и Даниил гримасничает. — Все в порядке. Я просто скажу тебе отвалить, и мы забудем об этом. — Это справедливо. Давай. — Отвали, — по-доброму говорит Артемий. Данковский кивает, искупая свою вину, и они погружаются в тишину. Солнце опустилось еще ниже, горя желтым на красном небе, и деревья переплелись в спутанный силуэт, что укачивает в колыбели облака. — Я все забываю спросить, — немного спустя говорит Данковский, отворачиваясь от ослепительного вида, чтобы посмотреть на Артемия. — На сколько дней ты остаешься в столице? — Не дольше, чем на неделю, — отвечает Артемий. — Мишка и Спичка могут оставаться одни, но я не хочу покидать их надолго. Я убедился, что за ними будут присматривать, так что у них будет все, что нужно, но… — Артемий пожимает плечами. — У меня есть обязанности. Формально я вообще не должен был приезжать сюда. — Почему ты приехал? — взгляд Данковского очень внимательный. Артемий хмурится. — Мы об этом не говорили? — Нет, насколько я помню. Артемий хмыкает и возводит глаза к небу, наблюдая за расцветом красок, что разливаются кляксами по небосводу. — Я не знаю, почему приехал, правда, — говорит он. — Это можно назвать порывом. Мне только казалось, словно я...должен был приехать. Словно здесь было что-то, что я должен найти. Не знаю, не могу объяснить. Он не говорит о плохом предчувствии, что даже сейчас чутко дремлет в черноте внутри его головы. Он не уверен, почему не хочет, чтобы Данковский об этом знал, но инстинкт утаить и скрыть это ощущение достаточно сильный, так что он благодарен солнцу за выбор нужного момента, чтобы проломить горизонт, затопляя небо волнами пламенных цветов, что превращают озеро в горящий, полыхающий глаз, ослепленный пламенем, устремленный невидящим взором на проклятые небеса. — Только посмотри на это, — говорит он мягким от трепета голосом. Данковский издает тихий звук согласия, его взгляд сфокусирован на волнах света, красный, желтый и горящий золотой отражаются в его глазах. Он и до этого видел огонь, отраженный в его глазах. Он видел пламя, взбирающееся к звездам, и лицо, мерцающее через жаркое марево, белое и неподвижное, словно восковая статуя — только восковая статуя расплавилась бы от пламени, а каменный человек не может сгореть. Во всяком случае, так говорили горожане. Он помнит обуглившиеся кости быка и череп, лежащий на прахе, маленький, слишком маленький, такой хрупкий, что он должен был держать его в сложенных ладонях. Он помнит, как закат был таким красным, словно небо кровоточило, окропляя алым степь и его руки, когда он закрывал ими глаза от света. Помнит шаркающую массу лохмотьев, что молила голосом женщины, и кричала, в пламени. Он помнит много вещей. Возможно, когда-нибудь он забудет вкус крови другого человека у себя во рту, или же кричащий вид ножа внутри него, или то, как хнычет ребенок, умирая. Он так сильно старался не помнить. — …ах? Бурах? Ты меня слышишь? Небо темное. Солнце упало за деревья, и лишь слабое свечение красного виднеется из-за шелестящей тени деревьев. Глубокий синий холодит его горящие глаза. — Бурах, ты со мной? Артемий? Он моргает, делает глубокий вдох, чувствуя эту дрожь в горле. На его плечах лежат руки, крепко сжимая. Кожаные перчатки. Данковский. — Я здесь, — говорит он. Его голос выходит сиплым. — Извини. Затерялся в своей голове. Данковский стоит перед ним. Должно быть, он оказался напротив него достаточно давно, но разница в их росте так велика, что Артемий может смотреть прямо над макушкой его головы. Его лицо по-тревожному неподвижно. — Боже мой, Бурах, — говорит он. Он звучит дрожащим, страх бренчит под его маской контроля. — Я подумал— Он прерывается. Его лицо обматывается тенью от темнеющего неба. — Все в порядке, — говорит Артемий. — Я в порядке. Они долгое время стоят в угасающем свете, Данковский все еще сжимает плечи Артемия, пока он позволяет холодному воздуху омыть себя и забрать его чувства, напоминая себе, что он здесь, он здесь, он в безопасности. Руки Данковского, как путеводные звезды-близнецы, заставляют оставаться на земле, крепко удерживая, чтобы он не рассыпался как прах по ветру. Через некоторое время после того, как свет почти что ушел и в сумерках озеро превратилось в черное зеркало, он встряхивает себя и выпрямляется. Данковский бросает на него изучающий взгляд. Руки медленно отнимаются от его плеч, сползая вниз до тех пор, пока снова не оказываются поодаль. Он сразу же замечает отсутствие давления. — Я бы хотел уже пойти обратно, если ты не против, — говорит Артемий. Данковский кивает. Они без слов начинают возвращаться к воротам, направляясь к месту, где раньше было солнце, и шагая навстречу ночной тьме. Возможно, из-за происшествия в парке, или, может, чего-то еще, или вовсе без причины, но волнение продолжает нарастать, когда они пробираются в тишине по улицам в углубляющейся тени. У Артемия болят глаза от яркого света уличных фонарей, и очевидное напряжение Данковского никаким образом не успокаивает его тревогу. Он может почувствовать, как она растет, словно опухоль в груди: тяжелый, причиняющий боль узел злости, что не имеет никакого конкретного источника, опухший и плотно сжимающий его сердце. Мысли о холодной квартире со стонущими стенами и приглушенными пылью половицами создают внезапную волну тоски по дому, что обрушивается на него, и он закапывается подбородком глубже в пальто, чтобы не встретиться с Данковским взглядом. Они все больше вплетаются в канву города. Артемий стараяется очистить разум, так что сосредотачивается на стабильном ритме своих шагов по камню. Они синхронно взбираются по лестнице, его темп совпадает с темпом Данковского. Их шаги отдаются эхом по продуваемым насквозь коридорам: раз, два, раз, два — словно удары по барабану. Чувство в его груди обостряется, открывая темную рану. Они входят в квартиру в тишине. Она такая же холодная, как Артемий и ожидал, и такая же темная. Данковский занимает себя лампой, пока Артемий вешает пальто, слыша механический ритм здания, шипение труб и приглушенный смех женщины в коридоре. — Я не знаю, что делать, — говорит Данковский. Артемий поворачивается. Данковский стоит около стола, смотря на него; его лицо освещается снизу свечением лампы. — Я не знаю, что делать, — повторяет Данковский. — Извини. Я не лучшая компания для...такого. Возможно, в другой раз это высказывание удивило бы Артемия признанием вины или своей неспособности, до недавнего времени столь нехарактерным для человека, начинающего вырисовываться перед ним. Но сейчас он чувствует, как острота в груди скручивается, горячо и туго завертываясь спиралью. — Нет, — говорит он, — Нет, не лучшая. Не славишься умением обращаться с больными, ведь так, Данковский? Данковский слегка отступает назад. Напряжение пролегло глубокими следами на его лице. — Я работаю с мертвыми и умирающими, — говорит он медленно. — Если бы ты подходил под какую-либо категорию, я бы знал, как тебе помочь. — Конечно ты бы знал, — он слышит презрение в своем голосе и ненавидит это, но сейчас его сердце стучит в ушах и руки по бокам сжаты в кулаки. — Я сделал что-то не так? — в голосе Данковского звучит нотка отчаяния. — Я стараюсь, извини, если расстроил тебя, но я— — Где ты был прошлой ночью? Вопрос застает Данковского врасплох. Он все ещё смотрит на Артемия, теперь его выражение лица стало настороженным. — Прости, что ты сказа— — Я сказал, — четко произносит Артемий. — Где ты был прошлой ночью? Я проснулся в полной тишине, и когда я проверял твою комнату, тебя в ней уже не было. Где ты был? Выражение лица Данковского натягивается, его поза становится всё более оборонительной. Лампа горит неровным пламенем. — Почему ты меня об этом спрашиваешь? — Ответь на гребанный вопрос, Данковский. — Я никуда не уходил, — говорит Данковский, сейчас в его голосе звучит злость. — Ты не мог все разглядеть так пристально. — Я всё очень даже хорошо разглядел, — резко говорит Артемий. — Твоя комната была пуста и кровать не расправлена. Вообще она выглядела так, словно на ней не спали уже несколько дней. Почему ты врешь? Что ты скрываешь от меня? — Я могу скрывать от тебя все, что захочу, — огрызается Данковский. — На случай, если ты вдруг забыл, это моя квартира и это не твоё дело, что я— — Знаешь, они звали тебя змеей, — говорит Артемий. Слова ужасают его, но он не может их остановить, не может контролировать возрастающий прилив, что разбивается о его зубы. — В городе. Я начинаю думать, что они были правы. Данковский отшатывается, смотря на него очень ошеломленно и каким-то взглядом, в котором до боли читается чувство предательства. Затем его лицо смягчается, и он говорит с мягкой мольбой в голосе: — Бурах— — Я хочу знать, почему ты ушёл, — громко говорит Артемий, — Я хочу знать, почему ты продолжаешь уходить. — Пожалуйста, давай не будем обсуждать это сейч— — Мы обсуждаем это сейчас, — отсекает его Артемий. — Мы, блять, поговорим об этом. Ты скажешь мне, почему ушел, не оглядываясь, даже ни о ком не думая, не волнуясь о том, что остался кто-то, кто гадал, куда ты мог отправиться, боясь, что ты мог истечь кровью в каком-нибудь замызганном переулке, потому что ты не удосужился попрощаться — ты расскажешь мне, Данковский, и съебешь из моих снов, когда вновь появишься в них. Лицо Данковского обесцвечено добела в слабом свете лампы. Он все еще смотрит на Артемия, злость и оцепенение ведут борьбу на его лице, пока, в конце концов, он не говорит, разрываясь от язвительности: — Все равно тебе было плевать. — Мне было плевать? — Да, — выплевывает Данковский, и линия его плеч похожа на вздымающуюся гадюку. — Тебе было плевать. И ты также не должен был волноваться, так что молодец, вот это рассудительность — в любом случае это не так, словно что-то имеет значение. — Какого черта ты несешь? — В этом и был весь смысл, — громко говорит Данковский. — Ты не уловил? Что же я говорю, конечно же нет — такие, как ты, никогда не имели чего-то вроде мозга. Ярость пульсирует в кулаках Артемия. Он делает шаг вперед, и то же повторяет Данковский, который во всяком случае на голову ниже Артемия и тонкий, как щепка, но каждый его мускул напрягается от злобы, его острые зубы видны в оскале. — Целью было уйти незамеченным, дебил, — рычит Бакалавр. — Я старался уйти без чьего-либо вмешательства, но, конечно же, все должно было пойти не так, потому что у меня ничего не может пройти так, как надо, потому что один из твоих придурковатых детей— — Да как ты смеешь, — говорит Артемий, теперь переходя на крик и возвышаясь над маленьким мужчиной. — Как ты смеешь— — Ох, но я смею, — говорит Данковский, и эта ненавистная самоуверенность вернулась на свое место, этот старый покровительственный тон, что делал его таким отталкивающим, ах, так давно. — Я смею и всегда мог, и только в твоем захолустье дикарей, где ничто и никогда не могло— Тело Артемия пошатывается и весь его самоконтроль направлен на то, чтобы держать руки по бокам, чтобы удержать слепой импульс ударить Данковского прямо в его самодовольное, надменное и истощенное лицо. Данковский не упускает его движение. И он также не отступает. — Давай, — говорит он, и его голос очень тихий, — Давай. Ударь меня. Я знаю, что ты хочешь, Потрошитель. Красный затопляет его голову. Он сделал порывистый шаг к Данковскому, кулаки сжаты и плечи подтянуты вверх, мышцы его руки выступают от ярости, кровь ударяется и стучит в его горле и в висках— — до того, как он останавливается. Глаза Данковского очень ясные, и что он видит в них заставляет злость слиться с него, словно вода в землю. — Нет, — говорит он, и Данковский делает шаг назад, искажаясь в лице от смятения. — Нет. Я тебя не ударю. Данковский, вновь обретая свое обладание, вместе с тем обретает и злость: — Почему нет? Потому что ты трус, ведь так? — Нет, — говорит Артемий. — Потому что ты этого хочешь. Данковский останавливается. Он обрамлен светом лампы, тень на стене за ним громадная и черная, что дергается и дрожит от прыгающего пламени. — Я вижу это в твоих глазах, — говорит Артемий. В отсутствии его ярости, квартира кажется даже холоднее, лед проникает глубоко в его кости. — Ты хочешь, чтобы я сделал тебе больно. Данковский сжимает руки по бокам — зловещее отражение на недавнюю несовершённую атаку Артемия. Словно в ответ на неожиданное спокойствие противника, Данковский, кажется, разозлился еще больше: его глаза полыхают и холодеют со скачкообразным светом лампы. — Не пори чушь, — огрызается он. — Конечно же я не хочу, чтобы ты причинил мне боль. Если бы я хотел, то я бы сразу пошел к тебе на тринадцатый день вместо того, чтобы— Он резко останавливается. Паника кратко вспыхивает в его глазах, затем блекнет. — Вместо чего? — Ничего, — незамедлительно отвечает Данковский. — Я ничего не должен тебе говорить, Потрошитель. — Не пытайся меня спровоцировать, — устало отвечает Артемий. — Я просто хочу знать— — Ты хочешь знать что? Давай, спроси меня. Я уверен, что смогу тебя просветить, как бы много времени это ни заняло. Артемий скрипит зубами. — Я просто хочу знать, — повторяет он, значительными усилиями держа голос ровным. — Почему ты ушел, никому не сказав об этом. — Ох, мне так жаль, что я задел твои чувства, не сказав прощай, — ехидно говорит Данковский. — В следующий раз, как я захочу убить себя, я удостоверюсь, что учел— Время остановилось. Тишина нарастает, словно прибывающая вода, несущаяся над их головами. Данковский замер. Его лицо бескровное, глаза сцепились с глазами Артемия, медленно расширяясь. Ужас словно белой тенью осеняет его лицо. Стук в дверь, словно насквозь разрезавший воздух тупым ножом, заставляет их подпрыгнуть, Никто из них сразу не сдвигается с места, оба все еще заключены в карикатуре битвы, в мелодраме в одно действие, что держит их установленными к половицам, словно манекены во вневременной комнате. Стук раздается снова, и Артемий отрывает себя со сцены, от зияющей бездны парализованных глаз Данковского, чтобы подойти к двери и открыть ее. Женщина стоит в коридоре, спящий ребенок висит в платке у ее бедра. Она хмурится вверх на Артемия, когда он заполняет дверной проем. Он замечает, словно сквозь густой туман, спутанные пряди ее волос, обвивающие ее шею, и темные мешки под глазами. — Вы не могли бы быть потише? — говорит она без вступления. — Я пытаюсь уложить детей в кровать. Сейчас вправду слишком поздно, чтобы кричать, знаете ли, особенно в здании, полном людей — и стены очень тонкие. Она вытягивает свою голову вверх, чтобы посмотреть на него, хмурясь сильнее, затем заглядывает за ним в темную квартиру. — Вы новый наниматель? На кого вы кричали? — Извините, — говорит Артемий, наконец-то с трудом выдавливая из себя голос. — Мы просто— — Бакалавр Данковский вернулся? — женщина перебивает его, внезапно оживляясь. — Эм, да, вернулся. — Ах! — Женщина улыбается лучезарной улыбкой, встряхивая ребенка около ее бедра. — Это хорошие новости. Мы думали, что он больше никогда не вернется; как приятно ошибаться! — Я передам ваши приветствия, — говорит Артемий, начиная закрывать дверь. — Мы будем вести себя потише. — Скажите ему, что ему нужно заплатить за отопление и электричество, — говорит она торопливо, пока зазор сужается. — Оно отключилось и он никогда— Раздается звук захлопнувшейся двери, и ее голос отсекается. Через секунду он слышит, как она удаляется вдоль по коридору, а затем скрип другой двери. На краткий миг звук детских голосов затопляет коридор, светлый смех, приглушенный стенами; но затем дверь захлопывается, и наступает тишина. Артемий остается на один удар сердца, смотря на дверь. Его собственная тень мрачно дрожит на окрашенной древесине. Он смотрит, как она прыгает и мерцает, а затем возвращается в комнату. Данковский не пошевелился. Он стоит без движения по центру комнаты, слепо уставившись в пустоту, его лицо опустошенно добела. Его было бы можно принять за труп, если бы его грудная клетка не поднималась и не опускалась, и если бы он не дрожал так, что видно даже издалека; его силуэт слегка расплывчат из-за света лампы. — Даниил, — говорит Артемий. Его голос звучит глухо даже для его ушей. Голова Данковского дергается в сторону, словно в попытке скрыть лицо в темноте. — Даниил, я— — Не смотри на меня, — говорит Данковский. Его голос настолько ломкий, что у Артемия саднит в груди. Он делает шаг ближе к Бакалавру, этот звук громко раздается в тишине комнаты, и Данковский отстраняется назад так, словно ожидает удар, его руки полуподняты в попытке защитить лицо. На Артемия накатывает дурнота. — Я не знал, — говорит он так мягко, как только может с болью в своем будто вырванном из груди сердце. — Извини меня, Даниил. Я не знал. — Это не твоя вина, — говорит Данковский. Его губы белые, едва шевелятся. — Я не хотел, чтобы ты знал. Ты не должен был узнать. Артемий делает еще один осторожный шаг, и Данковский снова отстраняется, однако менее резко, чем в прошлый раз. Его взгляд непоколебимо отведен в сторону, зрачки кажутся еще темней на контрасте с обрамляющими их светлыми белками. Глаза широко распахнуты, словно у животного, смотрящего прямо в дуло пистолета. Артемий внезапно ненавидит широкий размах своего собственного тела, его рост, силу и толстый ствол его туловища, неуклюжую огромность его рук. Он не знает, как двигаться; как обращаться с этим маленьким и бесконечно уязвимым созданием. — Не должен был узнать, — повторяет Данковский голосом, что чуть ли не теряется в темноте. Еще один шаг. — Теперь ты расскажешь мне об этом? Лицо Данковского морщится. Его глаза ринулись по комнате, по очереди приковываясь взглядом к окну, и книжному шкафу, и столу, долго смотря на диван с тихим отчаянием, словно в бесплодных попытках найти выход. — Даниил. Эй. Посмотри на меня. Он остановился в нескольких шагах от него, на границе между светом и тьмой, что рассекает квартиру на пополам. Бакалавр стоит один в кругу от света лампы. Артемий не пробует разорвать кольцо, и Данковский не поднимает на него глаза. — Эй, ну, — тихо говорит Артемий. — Это я. Это Артемий. Ты можешь посмотреть на меня. Всё в порядке, ойнон. Данковский делает глубокий, хриплый вздох. Его руки в кожаных перчатках трясутся. Наконец, после нескольких долгих мгновений, он встречается с Артемием взглядом. Данковский никогда не умел хорошо скрывать эмоции. Артемий помнит, во времена Мора, тысячи жизней назад, как взгляд на лицо Бакалавра был похож на то, как смотришь прямо через его глаза прямиком в его голову; словно каждое чувство было пестро прорисовано в фигуре его брови, в том, как он сплетал руки вместе, в скорости его шагов. Он всегда был открытой книгой, и сейчас — не исключение. Его глаза затуманены смертельным ужасом. — Вот так, — говорит Артемий, пытаясь принять ободряющий тон. — С тобой всё в порядке. Всё хорошо. — Всё хорошо, — эхом повторяет Данковский. Теперь его глаза прикованы к глазам Артемия и он, кажется, боится отвести взгляд. — Хочешь присесть? Данковский слегка трясет головой. Самообладание, к потере которого он был так близок, постепенно возвращается на его лицо, а вместе с ним и новая волна утомления, которая настолько явно отражается на лице бакалавра, как если бы на его плечи на самом деле навалилось что-то ощутимо тяжелое — Я не хотел тебе лгать, — неожиданно говорит Данковский. Что-то в стене скрипит и шипит. — Я не старался скрыть это от тебя. Я просто…— он делает ещё один вздох. Его грудь содрогается. — Я знал, что это что-то изменит. Я просто хотел забыть об этом на некоторое время. Я лишь хотел покоя, — его голос ломается на последнем слове. — Я знаю, — говорит Артемий. Боль в его груди иссушилась. — Я знаю. Всё в порядке. Ты не должен объяснять. — Но я хочу, — говорит Данковский. — Я хочу объяснить. Я хочу, чтобы ты знал почему я— почему я пошел по такому пути. Я никого не хотел обидеть. Не хотел обидеть тебя. В конце концов он разрывает зрительный контакт, вместо этого смотря на свои руки, исследуя тремор с докторской меткостью, как будто не зная о нём. Артемий молчит, и, немного спустя, Данковский заполняет тишину. — Я решил, что собираюсь сделать, на двенадцатый день, — говорит он. Его слова звучат чуть ли не заученными наизусть, словно он читает сценарий, нераскрашенный эмоциями или интонацией. — Я некоторое время думал об этом, но тогда я уже принял решение. То, что произошло в тот день, означало, что у меня ничего не осталось ни в городе, ни в столице. Мои исследования признали недействительными. Всё было бессмысленно. Данковский моргает несколько раз. Его кисти рук сгибаются. Артемий почти видит, как переворачиваются страницы в его отведенных глазах. — Первоначально я думал, что спрыгну с Многогранника. Это было бы быстро и, как я надеялся, безболезненно, но прежде всего это казалось символичным. В твоём городе не так много высоких зданий; было бы намного легче сделать это здесь, но я хотел просто покончить с этим, и не было смысла покупать билет на поезд лишь для того, чтобы убить себя там, а не здесь. В любом случае, ничего не вышло по очевидным причинам. Он внезапно хмурится и быстро смотрит на Артемия, словно приходя к неожиданному пониманию. — Кстати, я не позволю тебе чувствовать себя виноватым. Это был мой выбор, и я беру на себя всю ответственность за него. Твоя причастность к произошедшему не имеет значения. Артемий чувствует вес всего сказанного, всей правды, над которой он так долго мучился, и он склоняет перед ней голову. Боль горячая и острая, и он задерживается на краю круга света, наблюдая, как маленький мужчина зачитывает свой давно написанный монолог, а темные волосы, словно ореол, обрамляют его изможденное лицо. — С разрушением Многогранника, я остановился на давно проверенном способе, — ровно говорит Данковский. — У меня всё ещё была моя медицинская сумка и скальпель, так что я решил перерезать себе вены в степи. Намного легче было бы сделать это в доме Евы, но… Впервые с того момента, как он начал свой монолог, по его гладкой маске пробегает рябь. Лицо Данковского натягивается и его перчатки скрипят, когда его руки сжимаются. Он продолжает, его голос тверд от решимости: — Я сделал свой выбор. Я никому не сказал, куда я пойду. На тринадцатый день я собрал свои вещи и ушел по направлению к станции, чтобы любой, кто увидел, как я ухожу, поверил, что я покинул город навсегда. Я дошел до железной дороги— Он останавливается. Та же рябь искажает его лицо. Внезапно он выглядит потерянным, словно он забыл, о чем говорил. — И затем ты передумал, — заканчивает Артемий. Данковский кидает на него испытующий, пристальный взгляд; его глаза ярко блестят в темноте. — Да, — говорит он. — Я передумал. Он снова останавливается. Не говорит сразу. — А потом? — осторожно подталкивает его Артемий. — А потом, — говорит Данковский, — Я сел на поезд. Приехал домой. Наступает тишина. Они смотрят друг на друга через холодную комнату, Артемий окутан тьмой, Данковский залит светом, тысячи миль и тысячи лет протягиваются всё дальше и дальше между ними, теряются в темноте ночи. — Вот и всё, — говорит Данковский, и его голос ломается. — Это всё. Артемий смотрит на него, смотрит мимо него, на ту боль, которую Данковский держал закопанной под слоями Бакалавра, и которая теперь впервые выставлена на свет. Она нежная и открытая, словно незалеченная рана, и он делает к ней шаг, пересекая границу света, приближаясь к Данковскому руками хирурга и выжившего, и кладет их на его плечи, медленно и бережно, все это время наблюдая за Данковским. Он чувствует, как холоден бакалавр под его ладонями, однако его глаза широко распахнуты и смотрят доверительно, а сам он не спешит отстраниться. — Ты правильно поступил, — говорит Артемий, — Я обещаю тебе. Ты сделал правильный выбор. Лицо Данковского натягивается. Он отводит взгляд, и его голос звучит ломким, как сухая кость. — Если б только я мог сказать, что ты прав. Каждому из них требуется немного времени, чтобы пошевелится. Кажется, словно тяжесть дня спустилась на них, как будто туман с гор, пронимающая до костей усталость лишает его остатков рассудительности, иссушая жизнь из его тела, так что всё, что он может делать — это стоять здесь, положа руки на плечи Данковского, пока его истощение бьется бок о бок с его сердцем. Он может вспомнить, как проснулся только несколько часов назад, и яркое солнце в глазах, и запах кофе. Закат над озером. — Ну же, — наконец, говорит Артемий. Его голос охрип. — Тебе надо поспать. — Как и тебе, — отвечает Данковский. Артемий собирает остатки чувства юмора через тяжелый покров усталости: — Я знаю. Два личного кризиса за один день, ха? Ну мы и парочка. Улыбка Данковского маленькая и слабая, но она хотя бы есть. Он двигается под руками Артемия, но не делает попытки убрать их. Его кости, под слоем ткани жилетки, острые. — Ты бы не хотел этой ночью поспать здесь? — спрашивает Артемий. Данковский моргает. — Извини? — Я спросил, не хотел бы ты поспать здесь этой ночью. Как когда-то. Данковский смотрит на него с бесконечной глубиной во взгляде, огромное море эмоций все еще выставлено перед ним обнаженным. Он думает. Артемий не торопит его. — Ладно, — наконец, говорит он. — Не раздави меня. Артемий выдает из себя полусмешок и опускает руки с плеч Данковского, чтобы взять лампу. Осколки света раскалывают круг и низвергаются водопадом по всей комнате, яркие и золотые, танцуя на циферблате часов и на оборванных паутинах, украшающих гирляндой потолок. Данковский ложится первым, прижимаясь к спинке дивана, не заботясь о том, чтобы снять обувь или шейный платок, его глаза прикрыты в полумраке. Артемий ставит лампу на пол, рядом с ногами, и устраивается рядом с Данковским, со вздохом вытягивая ноги вперед. Он чувствует, как колено Данковского прижимается к его бедру; ровное движение его грудной клетки у спины. — Как выключить эту лампу? — Покрути диск, — голос Данковского невнятен ото сна. Руки Артемия находят добычу, и квартира погружается в черноту. После ярких огней этого дня, пламени, горящего в его глазах отражением закатного солнца, темнота некоторым образом успокаивает Он нащупывает одеяло около ножек дивана, и натягивает его на них, подтыкая за спиной Данковского. Бакалавр издает сонный звук и вжимается лбом между лопаток Артемия. Это приятное давление. Он чувствует слабое дыхание Данковского на спине. Сон приходит к нему раньше, чем он имеет шанс подумать, и когда он просыпается несколько часов спустя в черноте ночи, Данковского нет.

***

— Тебе правда нужна новая одежда. — Что, прости? — Эта жилетка, — говорит Артемий, угрожающе указывая на нее ложкой через стол. — Та же, что ты носил в Городе-на-Горхоне. Я правда надеюсь, что с тех пор ты постирал её. Дансковский рассеянно ощупывает винноцветный шелк. — Возможно, я имею гардероб, который полностью состоит только из копий этой жилетки. Так или иначе, не тебе об этом говорить. Ты в курсе, Бурах, что в мире существуют и другие цвета, кроме коричневого и зеленого? — Не смей меня «Бурахать», — предупреждает Артемий. — Ты не можешь называть по фамилии того, кто спал с тобой. — Рядом со мной, — поспешно говорит Данковский и поднимает свою кружку, чтобы спрятать лицо. Артемий все еще видит его улыбку. Сейчас утро. Они сидят за столом в залитой солнцем квартире, попивая кофе, пока город просыпается; слыша пение птицы за окном и гул главной дороги, расположенной в нескольких улицах от них. Прошлая ночь почти могла показаться сном, если бы не то чувство, что до сих пор ютится у Артемия в груди, и если бы не слегка затравленный взгляд Данковского. — Что это за птица? — переводит тему Данковский. Он смотрит на окно, кружка убаюкана в его тонких руках. Артемий прислушивается. —Мм, думаю, снегирь. Данковский хмыкает. — Знаешь птиц так же хорошо, как и растения. А ты не просто милое личико, не так ли? Артемий смеется, чтобы скрыть внезапный удар своего сердца. — Я думал, это тебя скорее считают хорошеньким. — Нет, я красавец, — говорит Данковский, отодвигая стул и вставая. — Есть разница. Он отходит от стола по направлению к кухне, выкрикивая через плечо: — Как только ты закончишь, я хочу кое-что тебе показать. Тебе понадобится пальто. Артемий останавливается с чашкой в воздухе, смотря, как Данковский ставит свою пустую кружку под кран. — Ты не скажешь мне, что это? — Естественно нет. Любопытный мерзавец. — Претенциозный придурок. Данковский кидает кухонное полотенце в его голову. Не прошло и десяти минут, как они уже в городе, оба укутанные от холода. С каждым прожитым днем температура падает все ниже, и этим утром белая гряда облаков зависает над башнями города, набухше и внушающе, угрожая приходом холодной погоды. Асфальт искрится гололедицей под их ногами, пока Данковский показывает дорогу; его руки засунуты глубоко в карманы пальто. — Это далеко — то, что ты хочешь мне показать? — спрашивает Артемий, догоняя Данковского, чтобы идти рядом. — Я бы не спрашивал, но мои ступни уже слегка отморозились, и я бы предпочел оставить их у себя. — Нет, уже близко, — отвечает Данковский. — Я много раз ходил по этой дороге. И с твоими ногами все было бы в порядке, если б ты не оставлял их торчать из-под одеяла. — Я ничего не могу с этим поделать, — протестует Артемий. — Может, твои одеяла просто слишком короткие. — У меня совершенно нормальные одеяла! Это ты слишком большой. — Прошлой ночью ты так не говорил. Данковский издает бессвязный лопочущий звук, румянец расцветает на его щеках. Артемий смеется и толкает его локтем. — Я просто подшучиваю над тобой, эрдем. Он внезапно мечтает, прогуливаясь рядом с Данковским в водянисто-бледном свете, чтобы этот момент длился вечно; чтобы они могли продолжать верить, хотя бы самую малость, что они просто два нормальных человека, что вышли прогуляться по пробуждающемуся городу, чьи жизни были переплетены чем-то другим, нежели страданиями и болью. Данковский не затрагивал события прошлой ночи, и Артемий так же молчит, следует его примеру. У него нет никакого желания разрушать мирную безмятежность. Путь, по которому следует Данковский, для Артемия непривычный: он ведет их по той части города, на которую Артемий еще не осмеливался заходить, — небо неуклонно становится светлей все то время, пока солнце появляется над горизонтом. Этим утром Данковский двигается скованно, спина слегка сгорблена. Несколько раз он останавливается, чтобы перевести дыхание, на фоне темного ворота пальто его лицо выглядит серым. Артемий хочет знать, сколько он спал прошлой ночью. Если он вообще спал. Сложно, в этот бледный рассвет, по-настоящему почувствовать беспокойство, что бьется о ребра. Сложно совместить этого утреннего Данковского, хоть и уставшего и измождённого, но в хорошем настроении, с мужчиной, который дрожал и съежился перед ним, когда объяснял свою схватку со смертью от своих собственных рук. Некоторое время они идут вместе, время от времени переговариваясь, порой указывая на что-то примечательное или на людей, что проходят мимо. Это забавно, и Артемий ловит себя на том, что он настолько сбит с толку абсурдной нормальностью ситуации, что чуть не упускает момент, когда Дансковский внезапно останавливается, смотря через накрененные доски строительного забора, что идёт вдоль тротуара. — Это оно, — говорит он. Это строительная площадка. Артемий непонимающе смотрит на нее. — Что это? — говорит он немного спустя, когда становиться ясно, что у Данковского нет никакого намерения уточнять. Бакалавр тщательно держит выражение лица непроницаемым. — Танатика. Артемий переводит взгляд с Данковского, что безэмоционально смотрит через забор на бесплодный простор земли, на темную массу обломков, что едва видны сквозь развороченную землю. Слабый призрак строения все еще виден: стены, этаж и устои, отпечатанные на территории, словно старая татуировка. — Оу, — говорит он. — Оу, ясно. — Она была впечатляющей, — говорит Данковский, и, наконец, отводит глаза с обломков, чтобы встретиться с Артемием тем же взглядом, полным тихого отчаяния, который постепенно становится ему привычным. — Еще тогда. Она правда была грандиозным зрелищем. Мы собирались построить пристройку в скором времени, чтобы разместить нужное нам новое оборудование. Мне бы хотелось, чтобы ты ее увидел. — Да, — говорит Артемий. — Да, мне бы тоже хотелось. Они стоят в тишине, смотря через забор. Возможно, он представляет ее, украшая пейзаж своими воспоминаниями, но Артемий почти что уверен в том, что видит опаленные отметки, лижущие строения с каждой стороны; черный ореол пепла, окружающий выгоревшую внешнюю шелуху, глубоко погружающийся в землю. — Они, должно быть, все перестраивают, — говорит он некоторое время спустя, указывая на знак, лежащий бесцельно на груде того, что выглядит как строительное оборудование. Данковский кивает. Его взгляд очень далеко. — Прости, что тащил тебя к этому месту всю дорогу, — говорит он очень мягким голосом. — Я просто… Хотел, чтобы ты увидел. Ты мало знал о моей жизни здесь, в городе. Я хотел, чтобы ты знал, кто я. — Спасибо, — честно говорит Артемий. В глазах Данковского есть что-то настолько открытое, что-то столь жаждущее его понимания, что Артемий даже не думает выражать недовольство. — Я рад, что ты показал мне. Спасибо. Они начали прогулку обратно к квартире. В этот раз она медленней и тише. Данковский идет, не поднимая взгляд от асфальта, его плечи поджаты от холода, дыхание выходит хрипом из груди. Артемию кажется, что он должен что-то сказать, но он не знает, что говорить. Ветер кусает. — Я собираюсь завтра поехать домой, — внезапно говорит он. Спина Данковского слегка натягивается. Он не поворачивает голову. — Да, я так и полагал. — Я хочу, чтобы ты поехал со мной. Данковский останавливается посредине тротуара. Он поворачивается, и клочок солнечного света расцветает на его лице, освещая его глаза золотым. — Что ты сказал? — Я хочу, чтобы ты поехал домой вместе со мной, — повторяет Артемий. — В Город-на-Горхоне. Данковский неотрывно смотрит на него. Ветер расчесывает пряди черных волос, что нависают над его лбом. — Ты снова шутишь надо мной. — Я не шучу, — говорит Артемий. — Я серьезно. Бакалавр слегка качает головой, не сводя взгляд с его лица. — Я не знаю, забыл ли ты, но большая часть людей с Города-на-Горхоне мои не самые рьяные поклонники. Представить себе не могу их восторг от встречи со мной. — Они не будут возражать. Они не ненавидят тебя, Даниил; ты просто был там в не самое удачное время. Сейчас все совсем иначе, я обещаю. — Некоторые из них ненавидят меня, — сразу говорит Данковский. — Я точно это знаю. Артемий насмешливо фыркает. — Что, ты о тех, которых ты назвал придурками прямо в лицо? Если они это заслужили, то кому не насрать, а если нет, то они быстро простят тебя. Сейчас ты другой, ойнон. Любой это заметит. Глаза Данковского проносятся мимо Артемия и сбегают в пустоту за ним. Солнечный свет походя задевает его ресницы, обрамляя его полузакрытые глаза золотым, перьями разбрасывая тени по его бледному лицу. Когда он начинает говорить, его голос почти не слышен: — Почему ты хочешь этого со мной? Артемий хмурит брови. — Почему я хо—? — Что заставляет тебя хотеть, чтобы я был там с тобой? Что ты стараешься получить с моего присутствия? Артемий смотрит на него, не отводя взгляд. Данковский отказывается встретиться с ним глазами. — Получить с твоего присутствия? Что это за вопрос? — Я—, — кажется, Данковский явно изо всех сил старается подобрать слова, сжимая челюсть и руки, и все еще смотря мимо Артемия в сторону восходящего солнца. — Я не хороший человек. — Ойнон. — Я хорошо об этом осведомлен, — говорит Данковский. — Уже наслышался. Я грубый, отталкивающий, не умею понимать людей, у меня нет сердца— — Даниил— —и я могу сам с этим справится, я могу постараться быть лучше, но—, — он останавливается, напрягаясь в лице. Солнце уходит за облака. — Но я не понимаю, почему ты бы добровольно попросил бы меня составить тебе компанию. Артемию требуется некоторое время, чтобы ответить. Он смотрит на Данковского, на его наклоненную голову, плохо скрытое страдание на лице, линию плеч, застывшуюв оборонительной позе. Бакалавр побежден. — Даниил Данковский, —наконец, говорит он. — Как для кого-то столь умного, иногда ты можешь быть гребаным идиотом. Данковский слегка дергается назад, уставившись на него. Замешательство на его лице показалось бы забавным, если б только Артемий не был так охвачен мыслями. — Я без малого неделю жил с тобой в твоей квартире. Мы гуляли по парку каждый день. Ты делаешь мне кофе, заставляешь смеяться, мы часами разговариваем - прошлой ночью мы спали на одном чертовом диване, и до сих пор ты думаешь, что я не наслаждаюсь твоей компанией? Что я не— Он останавливается. Собирается с мыслями. — Даниил, — говорит он, и снова кладет руки на плечи Данковского, ощущая его тело под пальто, такого маленького и хрупкого. — Ты мне очень дорог. Я не хочу оставлять тебя здесь. Я хочу, чтобы ты поехал со мной. Я не знаю, что будет потом, но я… Я хочу, чтобы ты был там со мной, несмотря ни на что. Хорошо? Несмотря ни на что. Данковский все еще не отводит от него взгляд. Его глаза очень чистые и светлые, и, в то время как Артемий смотрит в них, что-то мелькает на его лице — что-то неприкрытое, некая глубокая агония, видимая за бездыханный удар сердца — до того, как он улыбается. Улыбка маленькая и хрупкая, но она заставляет сердце Артемия затрепетать в груди. — Прости меня, Артемий, — говорит Данковский. Его голос так же мягок, как бледный луч света. — Прости меня за все.