наши с тобой 360'

iv.

      Акааши казалось, что фисташковый латте (ладно, она просто купилась на красивую картинку) будет каким-то необычным на вкус, но, увы, она ошибалась.       В фисташковом латте нет ничего особенного. Симпатичная пенка, разве что. Да и то она не сильно цепляет.       Прямо как не цепляет то, на что она потратила последние минут сорок, сидя в полупустой кофейне.       Не Акааши смотрит на вновь пустую страницу прямо сейчас. Это пустая страница смотрит на нее. С презрением, наверняка. С такой подлой ухмылкой, которая бывает только у твоего любимого фитнес-тренера, что настраивает параметры для твоей беговой дорожки так, как считает нужным. Акааши прекрасно себе это представляет, ведь ее нередкие походы в спортзал действительно позволяли избавиться от накопившегося стресса порой.       С трудом она представляет себе лишь то, что проблема номер один каждого писателя, все-таки ее настигает. Это как-то нереально даже.       Но, да, черт возьми, это случается. Кажется. Со стороны, возможно, происходящее выглядит как некий творческий кризис, застой, ну или мрачное болото фрустрации, в котором она тонет с головой, но на самом деле это нечто иное. Это даже описать трудно.       Все дело не в том, что у Акааши отсутствует вдохновение. Кейджи — гострайтер. Если бы она не нашла свой собственный, подходящий исключительно для ее задницы, метод, который помогал включить голову по щелчку пальцев и выжать себя как лимон, то она попросту осталась бы безработной. Ну, знаете ли, у нее всегда были максимально сжатые сроки дедлайна. А еще просто гигантский объем информации, которую необходимо было освятить, ведь чаще всего она писала чьи-либо автобиографии. С этим, в общем, проблем как-то не возникало. Не отсутствие вдохновения является причиной того, что она буквально с трудом выдавливает из себя каждую строчку.       Дело, также, скорее всего, даже не в том, что на этот раз Акааши пишет исключительно свою книгу. Где будет указано ее имя. У нее есть определенные цели, есть задачи, есть чертов посыл, который она намеревается донести до предполагаемой целевой аудитории читателей, — ко всему этому она готова идти напролом.       Никакой обезьянки с барабанами в голове нет. Наоборот.       Мыслей сейчас, пожалуй, слишком много. Чересчур много, она бы сказала так.       Их невероятно трудно выразить правильными и верными словами, когда они путаются в ее голове в жуткий хаотичный клубок. И то, что у нее получается сказать на данный момент, — совершенно не то, что она хочет увидеть в конечном счете.       У Акааши не стоит. Абсолютно. Ну, на то, что ей удается написать. А вообще, исходя из простой обывательской логики, можно было сделать вывод, что никакой эрекции нет, потому что она слишком… устала, только вот Акааши не чувствует никакой усталости прямо сейчас. В ней стакан латте. Она бодра как никогда ранее. Ее член (метафорический) должен стоять как стальной. Только он не стоит.       Акааши понятия не имеет, что с этим делать. Усердный мозговой штурм, кстати, тоже не помогает. Она отвлекается слишком часто, то и дело обращая внимание на новых посетителей кофейни.       Она смотрит на людей: беззаботных, сонных, омраченных чем-то. И в голове почему-то появляется навязчивое желание снова перечитать что-нибудь из своей отнюдь не скромной коллекции книг Харуки Мураками.       Стоит признать, что это всегда было интересно как минимум потому, что каждый раз на прочитанное она смотрела по-другому.       Даже несмотря на то, что Акааши может переживать какой-то период стагнации, время, так или иначе, не стоит на месте, и спустя полгода, например, ее взгляды на какую-либо вещь, которая особо даже и не изменилась по сути, были уже другими. С высоты прошедшего времени на все было интересно посмотреть. И не важно, прошло два-три месяца только или целый год. Жизнь протекала и дальше. Так работало и с историями старого доброго Мураками-сана.       Акааши, правда, не знает, почему простые люди ассоциируются у нее с кем-то из Мураками. Вроде бы, никаких мужчин за сорок с залысинами пока что не было. Да и мрачных молчаливых школьниц, которые с каменным лицом забирались на пенис взрослого человека, а после их полового контакта, забеременеть дистанционно могла совершенно другая женщина, тоже не наблюдалось.       (Ага, ее сильно впечатлил этот эпизод. Своим гротеском, вероятно.)       Но они ассоциируются, и все. Она ничего не может с этим поделать.       Допивая остатки латте, Акааши все-таки добивает концовку парочки набросанных предложений.       Возможно, это было хорошей идеей — попробовать сменить рабочую обстановку.       Жаль, что ей не удается купить орешки в карамели, потому что она бы не отказалась от чего-нибудь такого вредненького и сладенького (к черту все эти симпатичные пирожные), но это не столь критично.       Акааши также могла бы согласиться с тем, что и вылазка в караоке-бар на днях пошла ей на пользу. Если бы ее спросили.       Конечно, она рассказывает об этом Бокуто (но не всю правду), она говорит маме, что проводила время с подругами, да и ее пушистые вонючки-иждивенцы, наверное, уже сами все поняли, но… все это немного не то.       Некоторые выводы Акааши не высказывает вслух, мысленно анализируя их.       За последние три дня, например, она стала чаще выбирать из дома. Свежий воздух и вкусный кофе (ну, не в случае с фисташковым латте) шли ей на пользу. Но когда смена обстановки вообще не действовала весьма отрезвляюще?       По крайней мере, пересматривая фильм с Деми Мур и Патриком Суэйзи в главных ролях, она засыпает только один раз. Больше, потому что, она его не смотрит. Он слишком грустный. И слишком навязчивый в своих романтических сценах. Волей-неволей начинаешь представлять себя на месте Молли, мечтая о красавчике, который будет сидеть сзади тебя и с трепетом помогать тебе лепить горшок.       Когда Акааши впервые посмотрела этот фильм (а ей было пятнадцать), она и правда искренне поверила в то, что и у нее может быть так.       Когда Акааши встретила Бокуто (а ей было двадцать), она поняла, что так у нее быть не может.       Не их эстетика. У ее красавчика, конечно, мышцы покруче, она отнюдь не тайно пускает на них слюни, у него плечи пошире, да и прическа уже… не дурацкая, и он в принципе не сравнится с каким-то там Патриком Суэйзи, но Акааши проще поверить в то, что они будут отмывать глину со стен. Ну или собирать осколки горшка, а потом уже отмывать стены. Не принципиально. Но, в общем, никаких страстных поцелуев и жарких объятий. Только хардкор, если вы имеете дело с Бокуто Котаро.       Акааши имеет с Бокуто Котаро весьма близкое дело уже на протяжении всех восьми лет. Это должно говорить уже само за себя.       Последние минут тридцать проходят незаметно.       Что-то наконец начинает получаться. Более или менее, но она довольна тем, что стало появляться на слегка тускло светящемся экране.       Поправив очки, упавшие с переносицы, Кейджи добавляет пару достойных фраз про «велосипед, что несется прямо на них». Но когда мысль плавно перетекает к другой части, более существенной, части задевающей вопрос о том, что кто-то может бесцеремонно пользоваться чьей-либо добротой, легкая заминка дает о себе знать.       Снова.       Вздохнув, она откидывается на спинку стула и негромко постукивает ногтями по поверхности стола.       Нужно немного подумать. По-ду-ма-ть.       Стук становится громче.       Думать, правда, она начинает почему-то о том, что если она все-таки согласиться надеть кольцо на свой палец, то ей ведь придется прийти в другую семью, потому что борьба женщин в их стране за простой закон, отменяющий это дурацкое правило о супругах, что обязаны носить одну фамилию, пока что не принесла успеха, и это просто… так странно.       Она ведь и смысла в этом особо много не видит. Но кому-то все-таки были еще важны эти устаревшие традиции. Не важно, в чем: в алкогольной культуре, все еще держащейся на трех столпах в виде пива, виски и сакэ, или же в формальностях, касающихся отношений.       (А раньше, кстати, в эпоху Хейан, именно мужчину в основном принимали в семью женщины. Акааши кажется интересной эта мысль.)       Акааши слабо качает головой, словно выпутываясь из невидимой паутины вокруг головы. Помогает слабо.       Пожилая пара, что заходит в светлое помещение кофейни, обставленное суккулентами повсюду, не сразу привлекает ее внимание. Акааши, разве что, отмечает, что у женщины симпатичная рубашка с модным принтом, но к их разговору с бариста начинает прислушиваться только тогда, когда тот начинает смеяться. С вежливым интересом. Так смеяться может только бармен или бариста. (Это как с фитнес-тренером и беговой дорожкой, да.)       Они буквально воркуют друг с другом, как птички, и выглядит это просто безумно мило.       Акааши усмехается и снова возвращается к ноутбуку, взглядом находя мелькающий курсор на странице. Пилить взглядом стол ей порядком надоедает. Наверное, она выглядит безумно странно со стороны, когда работает.       Весной, когда ей было двадцать, она уже задумала написать когда-нибудь свою книгу.       Мысли об этом не покидают ее долго время, энергия просто переполняет изнутри.       Когда Акааши все еще было двадцать, они с Бокуто сидят на энгаве* его дома, болтая в воздухе ногами и слушая пение цикад. Они даже не держатся за руки. Просто всматриваются в сумрачный сад и думают о чем-то своем. Даже тогда она отстраненно думает о возможном будущем. Это один из тех редких случаев, когда Бокуто молчит, ведь чаще всего его слышно: его громкий заразительный смех или голос.       Простая, по сути своей, даже банальная вещь до Акааши доходит только спустя восемь лет. Сейчас, то есть. Ей ведь как раз двадцать восемь.       Странно, что ей не удается заметить этого раньше. Хотя, возможно, она замечает, но никогда не оформляет эту мысль окончательно.       Бокуто Котаро с его оглушительно громким смехом нет рядом — у Акааши Кейджи начинается тот самый период стагнации.       Вот уж дерьмово. Зачем она только подумала об этом?       Акааши захлопывает ноутбук.

Шкала срыва Акааши Кейджи: 34%.