Заложник.

В углу темной комнаты сидел юноша. Он был один, вокруг него царила неясная атмосфера. Волны ярости, безудержного гнева, одиночества, страха и в тоже время излишней самоуверенности, сплетались в толстый канат, который было очень сложно перерубить. Веревки, из которых состоял этот канат были не простыми, они подпитывались изнутри нервным напряжением, становясь все толще с каждым днем. Хотя, сейчас для юноши мир делился на окружающее пространство и время. Перевес явно был во втором. Для юноши время растянулось в часы, минуты, секунды. Прядь темных длинных волос спадала юноше на лицо, закрывая глаза, но, казалось, что он видел сквозь нее, буравя холодным яростным взглядом настенные часы. Потом его взгляд упал на будильник, стоящий на тумбочке, затем на ярко горящий дисплей телефона, где горел циферблат часов, и снова по кругу, по заколдованному кругу бесконечности, ведь время бесконечно. Бестолковое тикание сливалось в беспорядочный гул, который щекотал каждый нерв в теле юноши, отдавался ноющей болью в висках и испариной на лице и теле. Со всех сторон слышалось мерное тикание, но для этого человека это был вызов. Вызов напасть, показать себя, остановить время, уничтожить его, а может даже и подчинить. Точно! Подчинить время, прекратить так долго тянущиеся минуты, остановить их, задержать мгновение. Тик-так… Время смеялось над Итачи. Подстрекая, провоцируя на действия, которым он не отдавал отчета. Тик-так… Ноющая боль в висках переросла в глухие удары в подзатыльнике, проходя по всем нервным окончаниям, полосуя их, словно ножом. Причиняя адскую боль и в тоже время дикое наслаждение. Тик-так… Кровь бежала по венам с немыслимой скоростью. Она кипела в венах. Вены разносили этот кипяток по телу юноши и ему показалось, на одно мгновение, что если освободить кровь, то спадет и напряжение. Поддавшись минутному порыву он достал из тумбочки стола перочинный ножик и, сняв футболку, приложил холодное лезвие к груди. Метал был холоден, словно лед, что приносило явное наслаждение телу. Юноша стал прикладывать лезвие в соскам, поскольку кожа на них была более чувствительной и яркий контраст поглощал его, одурманивал, уносил из реальности. Вены стали пульсировать не выдерживая давление горячей крови, словно становясь тоньше и грозясь в любой момент лопнуть, не выдержав напора. Лезвие скользнуло по белоснежной коже, оставляя за собой тонкий порез, из которого сразу же начали бежать горячие струи, обжигая кожу и даря какое-то внешнее тепло. Нож в руках юноши, словно кисть художника на мольберте, вырисовывала на белой груди кровавые узоры, смысл которых был известен лишь художнику. Рассветные лучи проникали в комнату, сквозь щели, оставленные между наскоро задернутыми шторами. Итачи очнулся оттого, что назойливый лучик светил ему в лицо, с каждой минутой становясь все ярче и теплее. Словно в бреду Итачи попытался подняться, но это выходило весьма затруднительно. Вся грудь была исчерчена полосами с запекшейся кровью, которая стекла на пол, предавая что-то зловещее полутемной комнате. Зайдя в душ и начав обрабатывать раны парень отчаянно пытался вспомнить когда он потерял сознание, причем по неизвестным причинам. Толи от боли, толи от внезапно прошедшего состояния аффекта, который разбудил его и заставил закрыться в комнате и сотворить такое с собой. Теплые струи воды обволакивали уставшее тело, немного расслабляя и успокаивая. Итачи лежал в ванной, но что-то было не так. Что-то мешало. Дыхание участилось, кровь запульсировала в висках, раскаляясь до высшей температуры. В глазах появилась дымка ярости. Чаша спокойствия стала наполняться злобой и готова была вот-вот переполниться. Кисти были крепко сжаты в кулаки, с такой силой, что побелели костяшки пальцев, а ногти входили к кожу углубляясь до невозможности, царапая до крови. Итачи сконцентрировал все свое внимание на одном предмете. Одном, который довел его до умопомрачения и душащей ярости – плохо-закрытый кран, с которого капали капли оставшейся воды. Мерно, спокойно, с шлепком ударяясь о воду в ванне, доводя до, почти истерического, смеха. Итачи сам не заметил как стал смеяться. Внутри он кричал, взывая к своему разуму, умоляя вновь обрести здравый смысл, успокоиться. Внутренние мольбы и крики о помощи перерастали в плач, но с губы срывался лишь смех. Бесконтрольный, по-дьявольски страшный и таинственный. Торжествующий и несчастный одновременно. Тик-так, кап-кап… Дверь в ванную были приоткрыта и юноша слышал мерное тикание стрелок настенных часов, которое смешивалось в капанием воды, снова перерастая в гул, снова отдаваясь глухими ударами в затылке. Только через несколько минут Итачи удалось взять контроль над собой. Он включил воду, которая заглушала тикание. Полежав в ванне еще немного Итачи вышел. Одевшись, он спустился на первый этаж своей квартиры, где временно проживали его родители и брат. Зайдя на кухню юноша отметил, что уже практически одиннадцать часов дня, что он считал абсолютный кощунством – так долго спать, пропуская столь прекрасное солнечное утро. Тикание часов больше не вызывало вспышки гнева, а состояние аффекта отступило. Надолго ли?