Шепот Вдовьего Моря

Будь чужеземец менее пьян, заметил бы, что над его шутками не смеются. Неловко вторил разве что его оруженосец, украдкой вытирающий сопли о дубовый стол. Может, войди в трактир его охрана, поддержка была бы большей. Нежеланный гость только вышел из той поры, в которой не стыдно зваться молокососом — над верхней губой у него пробивался первый пушок, волосы щедро были политы цветочным маслом — аромат этот, смешавшийся с миазмами забродившего пива и квашеной капусты, сводил с ума всякого, оказавшегося рядом. Юноша был одет богато в той самой степени, когда от верной смерти защитит лишь охрана. — Веришь ли, мой дорогой Дунк, мне здешние края всегда представлялись чем-то сказочным и необычным, совсем не тем, что я нынче вижу, — рассказывал гость, — все эти дремучие места… города, словно раздавленные лягушки. Про здешних корольков и вовсе печально вспомнить: один — выживший из ума фанатик, две другие… одно слово: бабы. Даже та, которая ведьма. Старая карга, ни тебе колдовских очей, ни любовных ритуалов. Помнишь ночь в ее замке? Я все ждал: постучит в дверь, пройдет — нагая. Плевать, что старуха, уж я бы все равно почтил… кхех. Ну а теперь? Старый маразматик из рода волка. Да у него от волка разве что слюна из беззубой пасти. Верно я говорю? — Верно, милорд, все верно вы говорите. Милорд довольно улыбнулся и опрокинул в себя еще кружку, после чего звучно рыгнул и загоготал, верно вообразив, что так на севере выражают благодарность. — Что уж тут поделать: дикий край, вот и народ — сплошь дикари, — продолжал он, едва успокоившись. Смех его перешел в икоту, которая, правда, все равно не мешала разбирать слова. — Вообразили, что правит ими волк, а сами-то кто тогда? Собаки! Никто, кроме чужаков, не смеялся: трактир пропитался тишиной, как воротник рубашки — кровью. Кто-то из посетителей давно ушел, другие теперь сидели, напряженно выпрямив спины и вслушиваясь в оскорбления. Хозяин стоял, вцепившись пальцами в край деревянной стойки, лицо его покраснело то ли от ярости, то ли от возмущения. Будь здесь не принц из южных стран, а обычный мальчишка, его бы немедля высекли по еще розовой заднице. Но принц… — Эй, ты, — юнец подозвал музыканта, — спой-ка «Волчью луну», больно место располагает. Музыкант вздрогнул, отшатнулся: песню он знал, но только в Крепком Щите она была под запретом. Шутка ли — кто донесет, а мальчишке потом голову с плеч. Или того хуже, старый князь спустит на него своих злобных гончих. — Ну, неужели не знаешь эту балладу? Так я тебе ее сейчас расскажу, освежу, так сказать, память. Как там было… в стародавние времена в этих самых краях жил король… тьфу ты! Король! Оговорился, забыл, что вы, быдло, до королей еще не доросли. Жил здесь правитель один, который взял в жены красавицу. И девке все в его замке нравилось… видно, была такая же клуша, что вон та, — принц снова загоготал и ткнул пальцем в женщину, замершую неподалеку. — А в замке было всего одно ма-а-а-аленькое правило. Кто угадает, какое? Ну же, друзья мои, вспоминайте! Чужеземец поднялся из-за стола, обвел помещение взглядом — немного расфокусированным, правда, — после чего влез прямо на стол. Несмотря на нетрезвую голову, маневр удался, а с высоты обозревать невольных слушателей было удобнее. — В общем, девке нельзя было ночью ходить во двор. Бедняжка, а что бы ей делать, если б живот прихватило? Наверняка так оно и случилось, потому как однажды… — Эту историю здесь не рассказывают. И песню — не поют, — раздалось вдруг. Обладатель звучного голоса захлопнул за собой дверь и прошел в трактир, одарив балаганщика полным презрения взглядом. Вошедший на принца походил худа больше: высокий и крепко сложенный, с волевым подбородком, уже тронутым щетиной. С вьющимися смоляными волосами и глазами пронзительной синевы. «Северянин, — зло подумал принц, — крепкие же уроды.» — Думай, с кем говоришь, ничтожество! — выплюнул королевич. — Я будущий наследник короля Кирвана Четвертого, одно мое слово… Незнакомец остановился, не дойдя пары шагов до дубовой стойки, коротко обернулся и смерил выступающего тяжелым взглядом. — Больше похож на шута. — Да ты… От неминуемого скандала, а то и драки, в которой принц, вероятно, был бы бит, спас этот вечер хозяин трактира. Пожилой уже человек склонил голову в почтительном поклоне перед вошедшим. — Не нужно, Арен, — тот махнул рукой, — лучше подай чего поесть. Давно тут этот… выступает? — Так весь вечер, господин, — трактирщик не сдержал смешка, и это, видимо, стало последней каплей. Принц сделался красным, словно вареный рак, которых, правда, в этих краях никогда не видели: что поделать, дикари! Он ловко соскочил со стола — ему, во всяком случае, так показалось, а поддержавший хозяина за локоть оруженосец не посмел бы в этом разубедить, — и швырнул в сторону стойки перчатку. Предмет гардероба не долетел до цели и печально приземлился в лужу расплескавшегося пива. — Требую немедленной фартиска… фоскифа… сардифба… — принялся заикаться чужеземец, чей вечер становился хуже с каждой минутой. — Может, пенетрации? — хмыкнул кто-то за одним из столов, и принц, покраснев еще больше, хотя подобное казалось уже невозможным, поспешно вылетел из трактира. За дверьми послышались крики и звон мечей. На пару мгновений посетители в зале замерли: ждали, рискнет ли чужак натравить охрану. Не рискнул, и тогда смех в трактире окреп. — Хорошо, что вы появились, княжич, — улыбнулся хозяин, ставя перед дорогим гостем кувшин. — Ты ведь сам послал за мной, старый ты плут, — улыбнулся Радомир. — Что поделать, грешен, милорд. Этот гость мне всех клиентов распугал: все-то ему у нас не по нраву. Так и валил бы к себе, где зеленые поля да мед рекой течет, — в голосе старика послышалась обида, но княжич коротко хмыкнул и пригубил вино. — Спасибо, господин, — быстро выдохнул подскочивший музыкант, чтобы в следующий миг забиться обратно в излюбленный уголок и начать перебирать струны. — Помяните мое слово, княжич, а все эти гости нам ни к чему. Может, мы и вправду дикари, как о нас считают: ну так и ни к чему нам их разукрашенные дворцы да тучи богачей. Нам своих хватает. И уж, право, ваш отец при всем его… прошу прощения, но он десятка таких королей стоит. Уж из этого-то… балаганщика достойный правитель точно не выйдет. Готов об заклад биться: он к нам еще через десяток лет нагрянет, только будет раз в пять толще и еще в десять — тупее. — Полно, Арен. Видно, он здорово попортил тебе настроение. — Ну так… а вы пейте, пейте, милорд. Для вас самое лучшее. Как нынче съездили? Слыхал, вы за бандой этой гоняетесь, за красноленточниками? Княжич помрачнел, пальцы его сжались вокруг еще не опустевшей кружки, и трактирщик вздохнул: все было ясно. Радомир допил вино, а после, благодарно кивнув хозяину и оставив на стойке монету, торопливо вышел. Ночь была лунная, а оттого светлая, в отличие от мыслей княжича. Возможно, вино после долгой дороги и ильной усталости было лишним, больно уж доброе: мысли Радомира закрутились вокруг дурной легенды. Юная княжна нарушила запрет и вышла ночью в подлунный двор, где ее растерзали волки, в которых каждую ночь превращалась княжеская семья. У Радомира вдруг помутилось перед глазами. Кажется, он разглядел росчерк серебра в небе. Звезда упала? Тогда же он почувствовал боль: ударили исподтишка, целя в уязвимое место, в прорезь кольчуги под плечом. Лезвие распороло куртку и рубашку, но рана, по опыту знал Радомир, не оказалась серьезной. Княжич успел развернуться, выбил оружие из не слишком ловкой руки и сгреб чужие пальцы в кулак. Раздавшийся хруст костей слился с вскриком. — Ты! Ты! — завопил чужеземец, и тогда же из темноты улицы вышли остальные — не так, чтобы много, конечно, да и половина из стражей была пьяна. Должно быть, им велено было учиться, как ловким ударом королевич прирежет наглого дикаря… не получилось. Радомир отшвырнул калечного в сторону, сам потянулся к ножнам. Сталь сверкнула в свете луны, когда начался бой: изящества в нем было мало. Радомир отбивал обращенные на него удары, потом рубил сам. Мечи чужеземцев отличались от его собственного: более легкие и узкие, скорее иглы, чем оружие воина. Княжич уверенно побеждал: отбивал выпад, затем рубил сам, уворачивался от зашедших за спину, поворачивался к ним лицом — и рубил снова. Двое уже лежали на мерзлой мостовой, когда просвистел арбалетный болт. Радомир зашипел сквозь зубы, когда ему пробило бедро. Эта рана была куда опаснее уже полученных. Арбалет пропел снова, и его песня, как и ненавистная «Волчья луна» полна была подлости. — Ну что ты теперь скажешь? — процедил принц после, когда княжич успел наглотаться дорожной пыли и грязи. Даже избитый, с покалеченными ногами и захлебывающийся кровью, дикарь умудрялся глядеть с презрением. Принц, не удержав злорадства, пнул поверженного противника по раненому бедру — княжич вскрикнул, запрокинув голову. Глаза его заволокло пеленой. Сквозь эту пелену он успел увидеть округлый лик луны… и в голове сами всплыли слова из песни.

«Проклятый княжич, ведал ли ты, Что подобный познаешь миг?»

***

Вслед за благодатной тьмой пришла вспышка новой боли. Княжич распахнул глаза и понял, что дрожит от холода, совершенно нагой и покрытый грязью… и кровью? А над ним, посреди двора стоит отец. — Грязный ты выродок, — прошипел Алькхарт едва слышно, но от слов этих княжич побледнел, сердце стиснула беспощадная боль. Старый князь подал знак, и на сына его набросили плащ. Радомир поднялся, вдруг понимая, что вчерашние раны почти не беспокоят, от них осталась лишь затихающая боль. Но сердце… оно билось как-то по-новому, разгоняя по телу загустевшую кровь. Под кожей горел незнакомый доселе зуд, словно хищник скреб вены изнутри, прорываясь на волю. — Отец, я… — Радомир шагнул было к отвернувшемуся князю, но оступился и растянулся на земле. Запоздало он понял, что руки его до локтей покрыты красным, под ногтями запеклась кровь. Тогда же его замутило — и спустя мгновение вывернуло. Ошметками мяса и еще не успевшей перевариться плоти. — Выродок, — повторил князь и ушел, оставив дрожащего сына в окружении слуг.