Для обитающих во тьме

Было тепло. Собственно, здесь дни были одинаковыми — тот же уют, то же солнце, что светит в окна, — ну и что, что ненастоящее. С тех пор как началась война, прошло много времени, но сути это не меняло — все, что не представляет ценности для империи, будет уничтожено. Эмма не могла представить себе иного мира, кроме того, в котором росла — старого дома, увитого растениями, теплых пледов в клеточку, фоторамок на стенах, из которых улыбались давно умершие родственники. Если они проиграют, то все это будет уничтожено, империя не пощадит ничего, избавляясь от воспоминаний о прошлом. Иногда ей становилось страшно. Послышался щелчок, и двери лифта разъехались в сторону. Юноша вошел в комнату — такой же, как всегда, обманчиво спокойный, словно ничто его не заботило, из-под рыжей челки заботливо смотрели знакомые синие глаза. Ему не шел защитный панцирь, и Эмме хотелось представить его в обычной фланелевой рубашке и линялых джинсах — таким же, какими были люди на некоторых фотографиях. Без бластера, прикрепленного к поясу. — Тебе нужно поспать, — заметил Александр и мимолетно поцеловал ее в висок. Его пальцы погладили девушку по щеке, нежно коснулись и подбородка, а потом юноша со вздохом прижал ее к себе, роняя поцелуи в пушистые русые волосы. — Мне страшно, — призналась девушка, обхватывая его за шею руками и втайне мечтая, что отпускать не придется никогда. Его униформа была твердой, не давала ощутить тепло его тела. — Все будет хорошо, — пообещал юноша и отстранился. Он не умел врать, а поэтому сейчас не рисковал взглянуть ей в глаза. Эмма поежилась, кутаясь в старый плед. Снова послышался щелчок — лифт заедал, не доезжая совсем чуть-чуть донизу. Люди внесли в комнату коробки — многочисленные ящики, наполненные всем, что они могли потерять и за что собирались бороться. Книгами, фоторамками, блокнотами, таящими на своих страницах не одну историю прошлого. Ящики были полны их — воспоминаний, что теперь были под запретом. Вместе с ними в комнату просочилась смерть. Эмма ощущала ее — темную тень, от которой разило холодом и гнилью. Несогласные будут уничтожены, империя никогда не изменяет своим порядкам. Может, все могло быть иначе? Александр ушел, поехал на лифте с остальными, чтобы вернуться потом с новыми коробками, чтобы наполнить их маленькое убежище всем, что только можно попробовать защитить. Он всегда был идеалистом. Она села на пол и спиной прислонилась к ящикам, а потом заплакала. Слезы текли по щекам горькие и горячие, а она дотянулась до ближайшей книжки — до томика чьих-то старых стихов, обложка которого поистрепалась временем, а имя автора прочесть казалось невозможным. Прижав томик к груди, Эмма в голос зарыдала. Что же ты наделал, — вопрошала она, — что ты наделал, любовь моя, зачем ты принес сюда смерть?