Для обитающих во тьме

Не думаю, что хоть один из нас понимал, что происходит. Я не понимал уж точно, пока не стало слишком поздно. Теперь туман прочно засел в легких, а табачный дым заполнил все вокруг. Или наоборот — не уверен, что есть разница, потому что все вокруг одинаковое, а города превращаются в моем воображении в бесполезные муравейники, которые не разглядишь невооруженным глазом. Все это уже неважно. Избрав соперника не по силам, вини только себя. Я так и делал, хотя виноваты были мы оба. Она сражалась со мной слишком яростно, чтобы выиграть, а я колол ее сильнее, чем сам того желал. И мы оба проиграли, остались сами по себе, исцарапанные и покореженные, как металл, побывавший под колесами мусоровоза. Мы стали металлоломом. При вдохе туман заползает в меня вместе с дымом, забирается поглубже, пробирается мимо легких, скребет ребра и сворачивается где-то в районе солнечного сплетения. Мы ошиблись, решив, что любовь и война — это одно и то же. А может, это и должно было быть войною, может, нам просто не следовало сражаться на ней друг против друга. — Это не могло закончиться иначе, — замечает она и отворачивается, не желая вдыхать запах сигарет или их дым. Или не желая видеть, как я сознательно травлю себя, надеясь, что она это заметит и сжалится надо мной. — Конечно, — соглашаюсь я, и ни одни сигареты не могут перебить запах ее волос. Но мы лжем, потому что все могло бы закончиться иначе. Могло бы не быть конца вовсе. Просто она слишком упряма, а я слишком горд. — Проводишь меня до вокзала? — спрашивает она, и всего на миг мне кажется, что все еще можно изменить. Что можно схватить ее за руку и пообещать что-то, что заставит ее остаться. Или меня — поехать за ней. Хватит битв, — умоляет самая слабая, но разумная часть меня, — хватит бессмысленно ранить друг друга. Но я представляю себе мир, который ее ждет, который где-то там, на другом конце железной дороги, раскрывает объятия и принимает ее в них. Там нет табачного дыма и тумана, что травит мозг, там нет боли и битв, не нужна капитуляция, не нужно перемирие. Там — мир, пахнущий родниковой водой и луговыми травами как раз в цвет ее глаз. Там она станет самой собой и засияет, там она сможет сделать нечто великое, как герои ее любимых романов. Она принадлежит всему миру, но только не мне, как бы ни хотелось, чтобы она осталась. — Нет, не могу, — шепчу я и гляжу поверх ее плеча, гляжу, как машины летят по улочкам, как небо темнеет и загорается звездами. Не уходи, не бросай меня, я утону, я умру без наших маленьких сражений, без твоих колких фраз и рук, которыми ты режешь каждую нить моего тела. — Прощай, — шепчет она и исчезает, как видение. Как мираж. Как дым, что лезет в легкие.