Добродетельность

Раз, два, три. Два дня. Им было нужно два дня, чтобы все устроить. И теперь он сидит в старом поскрипывающим фургоне с ввинченным в пол кольцом и пропущенной через него цепью. Словно в этом есть смысл. Четыре, пять, шесть. Что-то нервное, зудящее внутри, под самой кожей, дает о себе знать последний месяц. Это были долгие девять месяцев, полных слипшейся каши и серых стен. Наруто гордится своим терпением, но его хорошо подогнанная маска дает трещины, а выработанный самоконтроль летит к чертям. Семь, восемь, девять. — Не дергайся, — небрежно бросает незнакомый офицер, стоит Наруто попытаться размять плечи. Они едут от силы минут тридцать, но ожидание становится невыносимее с каждой секундой. Ему нужно подождать ещё чуть-чуть. Совсем немного. И он продолжает считать, пытаясь себя отвлечь. Десять, одиннадцать, двенадцать… В фургоне воздух спертый, но все же лучше, чем в камере; пол автомобиля дрожит под ногами, подразнивая близостью свободы. Узумаки расслабляет тело и закрывает глаза. Сопровождающие раздражают, но он абстрагируется, ищет что-то непоколебимое внутри себя; что-то, что не подается на грубые провокации внешнего мира. Тринадцать, четырнадцать, пятнадцать… В участок они входят, когда счет достигает восьмисот, и ликование наполняет его внутри до краев, захлестывает. Он в предвкушении. Сакура уже здесь. Стоит возле одной из комнат допроса с кофе в руках и упаковкой булочек. Восемьсот семьдесят пять. Наруто выдыхает, абстрагируясь от окружающегося мира: от чьих-то ладоней, крепко сжимающих его локти, от тычков в бок и пронзительного взгляда командира спецгруппы ФБР, Данзо. Всё замирает вокруг, прекращая бешеный бег. Розовые волосы и пронзительные зеленые глаза. — Сакура. — Он практически шепчет, снова пробуя её имя на вкус. А девушку передергивает, она отворачивается, приподнимает плечи вверх. Если бы её руки были свободны, она бы обняла себя, но не может. Наруто знает, зачем она здесь — моральная поддержка. Все любят Хинату. Даже он. Его толкают вперед, не давая времени на нормальное приветствие, на возможность вызвать хоть какую-то ответную реакцию. И вот его практически вкидывают в грязно-серую допросную. Все ожидаемо. Унылый цвет стен, стол, привинченный к полу, фальшивое зеркало, металлический стул, в который его вдавливают, кольцо для цепи. Все ожидаемо. Даже она. Она в джемпере нежного лавандового цвета, в том самом, насчет которого они так долго спорили, в своих любимых джинсах. Прямо напротив. Без стекла между ними. Она там, где должна быть. Рядом. Но он не видит ни капли печали. Снова. Только холодный пронзительный взгляд. Она даже не здоровается, теребя края рукава, положив руки перед собой. — Хината. — Её имя срывается с губ легко, внутри разливается тепло. К черту её джемпер, к черту людей по ту сторону зеркала, к черту камеру: он хочет видеть её кожу, покрытую чернилами и замысловатыми узорами. Он вдыхал жизнь в узор на её спине собственноручно, смакуя каждый отрисованный элемент. — Ты хотел меня видеть? — Её голос — стальное лезвие, а её глаза… В её глазах было столько всего, они были особенными. Бледно-синие, практически серые, они всегда смотрели так глубоко, чуть ли не в самую душу. Она могла заглянуть в самые уголки вашей сущности, вытаскивая её на свет. Но только не с ним. Конечно, она знает, почему она здесь. Она — часть сделки. Самая важная часть сделки.