Я всё

Я знаю твой гадкий секрет!

      Память не подводит – я это уже видел. Кадр за кадром мозг транслирует кино, снятое моими глазами сколько-то лет назад. Стены увешаны металлическими полками, на которых стоят ржавые банки из-под кофе, доверху наполненные гвоздями и шурупами; несколько советских напильников острыми концами торчат из жестяной коробки; шило, плоскогубцы, засохшие кисти – тысяча и одна никому никуда не упавшая мелочь. Посередине стол – старый, покосившийся, громоздкий, всем видом намекающий на свой неподъемный вес, дурно пахнущий сыростью и какими-то ядовитыми химикатами. В углу покоятся сдутые пластиковые канистры; из одной вытекает тонкая струйка, напоминающая густое масло с примесью свиной крови. Блестящая багровая лужа медленно растекается, крадётся по грязному бетонному полу. От долгого нахождения здесь хочется помыться внутри и снаружи, лишь бы только избавиться от этого тяжёлого запаха и ощущения липкого… страха.

Я знаю твой гадкий секрет!

      Эхо разносит чей-то противный голос, едва сдерживающийся от смеха. Кажется, что слова отлетают от гнилых и ржавых металлических стен, ударяясь о посторонние предметы, сбиваясь с курса, но все равно врезаясь в уши. Кто это? В тот день нас было четверо. Чей это голос? Навязчивое желание повернуть голову к источнику звука, продиктованное инстинктами, велит телу выполнить приказ, однако оно не слушается. Словно тонет в болотной трясине, погружаясь всё ниже и ниже. Внутри зреет колючий комок адреналина, медленно ползущий к сдавленной грудной клетке, оставляя после себя обжигающий след нарастающего страха. Сердце выбивается из ритма. Не слышно слов. Только стук. Бум-бум-бум. Словно опасный зверь стучится в железную дверь и вот-вот сорвёт её с петель.

БУМ-БУМ-БУМ! Я знаю твой гадкий секрет! БУМ-БУМ! ТЫ СЛЫШИШЬ? БУМ-БУМ! Я ЗНАЮ! БУМ-БУМ! ТВОЙ ГАДКИЙ! БУМ-БУМ! СЕКРЕТ!!!

      «…я приготовил омлет», – сквозь пелену сумрака услышал я. Мои глаза молниеносно распахнулись, и острый луч яркого света больно врезался в голову, словно стрела, выпущенная из арбалета. Я зажмурился и прикрыл потными ладонями лицо, выражение которого трудно представить. Пальцы нащупали небольшие капельки, стекающие из-под век. Духота, майка прилипла к телу, во рту гадкое ощущение вчерашнего пьяного вечера – не самое доброе утро. «С тобой всё нормально?» — спросил Захар, который, видимо, наблюдал за моим беспокойным сном. Влажные ладони скользнули вверх по лицу, потирая сонные болящие глаза. Движения давались с трудом, тело ослабло, будто после двадцатичетырехчасового бега с препятствиями. Наперегонки с Усейном Болтом. Который ехал на Бугатти. «Ну что, давай по водочке?» — ухмыльнулся мой новый сосед, наблюдая за тем, как я, едва оторвав голову от смятой желтоватой подушки, жадно вгрызаюсь зубами в стакан с холодной водой. От такого вопроса внутренние органы перевернулись на триста шестьдесят градусов и я чуть было не попрощался с содержимым своего желудка, хотя, возможно, и кишечника. Одного моего взгляда побитой собаки было достаточно для понимания истинной ситуации, и Захар, усмехнувшись, ушёл куда-то в сторону кухни. Осознание того, что жуткие картины не были явью, наконец, пришло; острые шипы ослабили свою хватку, и судороги, сковавшие меня ещё во сне, улетучились. Мне бы не хотелось видеть это вновь. Желательно никогда.       Из кухни вкусно запахло жареным луком, и я тут же понял, что на самом деле голоден. Вынырнув из нагретой постели, почистив зубы и приняв душ, я быстро замотался полотенцем и высунул лицо из-за дверей. Вчерашний дерзкий хам превратился в домохозяйку, которая вытирает чистую, сверкающую посуду белоснежным вафельным полотенцем. Признаться, в таком виде он располагал к себе куда пуще прежнего. «Свинобаза», — выдал Захар, даже не оглядываясь на меня. Розовые облачка вокруг трудяжки-домохозяйки развеялись.       — А ты всё время с собой полотенца чистые таскаешь? Или только по праздникам? — спросил я, шагая за стол.       — У меня было время сходить в магазин. Если для тебя в порядке вещей вытираться трусами, которые сняли с покойника в том веке, а потом носили ещё три поколения – валяй.       — У тебя несостыковка в датах, если сняли в том веке, а носили три поколения, то…       — Ты плакал во сне. Птичку жалко? — пробурчал он, усевшись на кресло и откусив кусок бутерброда. Внезапные упражнения в остроумии закончились после простого, на первый взгляд, вопроса, от которого мне сделалось не по себе. Не думаю, что тогда было видно моё смущение или хотя бы его тень, но Захар всё-таки перевел тему. «Тебе кто-то звонил», — сказал он, прервав паузу. На экране телефона всплыло уведомление о пропущенном вызове с неизвестного номера. Время звонка «3:55». «Кому в четыре часа ночи приспичило…» — подумал я и положил трубку обратно.       — Вот слушай, — начал я, — признайся честно, откуда у тебя мой номер телефона? Мне интересно.       — Твой номер, — сказал Захар, но остановился, чтобы сделать глоток чая с чабрецом и ещё какой-то шелухой, которую Соня старательно искала по нашему городу во всяких лавчонках со специями. — Твой номер есть примерно у пары тысяч человек, если не больше. Я специализируюсь на кибербезопасности, иногда пользуюсь служебным положением в своих целях. Любой сервис, который запрашивает твой номер телефона, хранит его на своих серверах, предоставляя тебе возможность авторизации с помощью трубки. Обмен – твои контактные данные за лёгкий доступ в Сеть. Вот и делай выводы.       — Ты что, хочешь сказать, что, не зная моего имени, фамилии, не зная ничего, нашел в Сети нужные цифры? Херня, — заявил я, заводя руки за голову и потягиваясь.       — Ну, почти, – Захар снова сделал глоток. — Расслабься, твой номер написан на страничке, в шапке профиля, прямо в разделе «О себе». Вот такая магия.       — А пыли-то в глаза пустил…       — Это образ такой, загадочный, — сказал он и поднял взгляд на меня в ожидании, что я уловил намёк. — Твой номер – ключ от всех дверей.       Распылив аромат терпкого мужского парфюма, Захар начал собираться, складывая несколько бутербродов в контейнер, а затем в рюкзак. Я думал, что сборную солянку из венских вафель, сыра, укропа и творога он отправит в мусорку, но нет, оказалось, что это обед. У странных людей странное всё – от уха до сфинктера.       Я отходчивый. Нет, серьёзно. Вчера я мог до пены изо рта спорить с каким-нибудь пацаном, а наутро все забыть и жить дружно, как завещал кот Леопольд. С Захаром та же песня – ну да, он хамоват и дерзок, занудный, самовлюбленный, придирчивый… Зато посуду моет хорошо. Да и после неудачного сна не хотелось разводить конфликт. Мы поругаемся чуть позже, как только будет настроение.       Он ушёл, а я остался сидеть на кухне, уставившись в кристально-белую стенку, которую, как я думал, невозможно было отмыть от толстенного слоя жира. Он смог. Только сейчас, окончательно проснувшись, я обратил внимание на обновленную, чистую, может, даже стерильную, кухню. В приоткрытое белоснежное окно легким бризом врывается приятный теплый воздух, наполненный сладкими ароматами приближающегося лета – яблоня распустила свои богатые белые гроздья цветов; сирень, перед цветом которой всегда ударяет мороз, усыпала кусты лиловыми букетами; даже мой кактус восстал из мёртвых и отрастил розовый бантик. Солнечный луч отразился от проезжающей под окном машины и пробежался по блестящей стеклянной посуде, ровно сложенной рядами, натёртой и почти прозрачной. Я не ценитель, но такой порядок явно мне нравится. И в этой уютной, милой, вкусно пахнущей кухне один-единственный грязный недостаток – это …

«АЛКОГОЛИК И ПРИДУРОК!»

      Я вздрогнул и ударился рукой об угол стола, из-за чего чайная ложка громко звякнула в кружке – какого чёрта?! Вместо привычного рингтона зазвучала песня группы «Ленинград», да ещё и на полную катушку. Звонил всё тот же незнакомый номер. «Шутник, блять», – подумал я и со злостью ткнул пальцем в красный кружочек со значком перечеркнутой телефонной трубки. Но абонент не унимался, звонил и звонил, будто от прослушивания длинных гудков зависит его жизнь. Я сдался первый.       — Алло.       — …       — Кто это?       — …       — Забудь эти цифры, псих, – съязвил я и бросил трубку.       Я встал из-за стола, скинул посуду в раковину и, наконец, начал приходить в себя. Внутренний голос сдавленно пискнул что-то вроде «может, пора бросить пить?», но тут же замолк.       Город живёт своей жизнью. Так было всегда, так будет всегда. Пока в доме под номером тридцать два совершается жестокое убийство, в соседнем тридцать третьем доме шумно празднуют рождение дочери. Будто это два разных мира, две противоположные Вселенные, заточенные в бетонные стены с наклеенными обоями. Глубокие философские размышления, конечно, не совсем мой конёк, но один инцидент, тот самый инцидент, вцепился острыми когтями в мою память, заставляя рассуждать о жизни и ... смерти. Эти обрывки воспоминаний каждый раз приносят беспокойство, какую-то тягучую, липкую тревогу и, исчезая, принуждают меня повторять одни и те же фразы, только чтобы подтвердить собственную правоту. «Я всё сделал правильно». «Так и должно было случиться». «Это не моя вина».       Двадцать второе августа две тысячи восемнадцатого года. В тот душный, застеленный вязким маревом вечер мне впервые стало до истерики смешно от всей своей жизни. Забежав в первый попавшийся магазин, я увидел то, что испугало меня. «Здесь ничего не произошло… Здесь… Здесь течёт жизнь… Как же… Как же так...» — я обсыпал себя вопросами, чуть не плача. Две девушки, возраста девятиклассниц, звонко хихикают и показывают друг другу что-то в телефонах. Покупают бутылку воды, мило флиртуют с растерявшимся прыщавым и высоким кассиром-стажером и покидают магазин. Их юбки и лёгкие волосы развевает ветер, ворвавшийся из открытой двери. В тот момент мне казалось, что все взгляды мира должны быть прикованы ко мне – «Я ВИДЕЛ ЭТОТ АД! ПОЧЕМУ? ПОЧЕМУ НИКТО НЕ СМОТРИТ НА МЕНЯ? ОНИ НЕ ЗНАЮТ?!». Последняя фраза с щелчком отрезала клубок разбросанных мыслей и идиотских вопросов самому себе. «Они не знают… Они не знают…» — повторял я, озираясь по сторонам. К горлу подступил тяжёлый ком, тянущий за собой наружу все внутренности, и из меня вдруг вырвался нескончаемый поток истерического смеха. Щеки затрещали от неестественного звериного оскала. Руки потянулись к лицу, стараясь закрыть искривленную, безобразную гримасу. Одним рывком я вылетел из магазина, оставив позади себя испуганных и нервно перешёптывающихся людей.       Я бежал. Быстро. Отрывисто. Казалось, что пятки не достают до земли – ноги невпопад барахтаются в воздухе. В такие бешеные моменты, когда адреналин управляет телом, ты не чувствуешь ничего, кроме жгучего страха и колючего, сухого ощущения в горле. Всё ужасающе плохо. Тебе остается только бежать.       Вновь раздался телефонный звонок. Старая полифония отрывистым и противным писком жадно требовала немедленного ответа на входящий. Потрёпанный жизнью «головастик» с упругими резиновыми кнопками — мой второй, рабочий телефон, на который поступают звонки от потенциальных покупателей (читай: недалёких идиотов). Мы перекинулись стандартными фразами, договорились о встрече, и я, наконец, полностью пришёл в себя.       «Ну ты будешь брать или нет?!» — воскликнул я, сбросив пелену накативших воспоминаний, обратившись к понурому и обрюзгшему мужичку. Тот мялся, ходил вокруг потрепанного Ниссана и заглядывал то внутрь салона, то под капот. То садился за руль, то на пассажирское место, стучал толстым пальцем с обрубленными ногтями по приборной панели. Иными словами, делал крайне заинтересованный вид.       — В рассрочку точно не дашь? — спросил он.       — Нет, как я тебя потом искать буду?       — Да никуда я не денусь, — с выражением преданного пса промямлил мужичок.       — Нет, давай на берегу, либо берешь сейчас, либо я поехал дальше.       — Сторгуемся за двести пятьдесят? — сказал он.       — Нет. Двести семьдесят, – отрезал я. — Ай, ладно, пятак на бензин тебе сэкономлю. Двести шестьдесят пять.       — А она точно «чистая»?       — Чище слезы младенца. Я один владелец.       Мужичок позвонил жене, потрепался немного и вынес положительное решение. «Идиот», — подумал я. Он по привычке, оставшейся, видимо, от старенькой Лады, хлопнул дверью, завел драндулет и уехал восвояси. Такой бизнес – купил за сто тысяч, продал за двести шестьдесят пять. Деньги из воздуха, главное – знать, как именно привести машину в божеский вид.       Пока я ехал на своей ласточке до любимого бара, в мыслях почему-то крутился Захар. Я отчаянно не мог признаться себе в том, что такого рода человек чем-то… заинтересовал меня? Своим тотальным безразличием к человеку, который отчаянно пытался в красках описать свою неоднозначную позицию? Или постоянным, непрерывным курением? Или такой чрезмерной чистоплотностью? Странностью…? Его внешний вид был типичным: никаких розовых дредов или рваных обтягивающих джинсов. Ни сережек в ухе, ни пирсинга. Обычная стрижка, слегка удлинённая на макушке. Обычный тёмно-русый цвет волос. Не особенно острые черты лица, глубокие тёмные глаза и россыпь небольших, неприметных веснушек на щеках. Единственное, что показалось мне «не таким» – необычно длинные и костлявые пальцы с крупным черным перстнем на указательном. «Всё равно чудак», – подумал я, нажимая на педаль газа.       «1808» был излюбленным местом молодежи. Дешевое пиво, дешевые закуски, дешевый интерьер, но подача ловко обманывала глупые головы зелёных студентов, поэтому те верили, что сидят в модном заведении, и старательно наводили лоск перед посещением злачного местечка.       С порога чувствуется кисловатый запах разбавленного пива и разных трав, которыми посыпают сочную пиццу. Весь интерьер деревянный: высокие и узкие деревянные колонны, деревянные столы и стулья, привинченная к потолку деревянная конструкция, напоминающая паллеты для упаковки газированной воды – много-много рядов из светлых досок, между которыми точечно мигают яркие белые светильники. С того же потолка спускаются одинокие провода с кубическими конструкциями – современные люстры. На стенах плакаты с иностранными словами, написанными жирным широким шрифтом, гласящие разные цитаты, вроде «STAY STRONG AND NEVER GIVE UP». Посредственное место для мотивационных инсталляций. Широкий, богатый и светлый бар с огромной стеклянной ярко-красной стеной, на которой стоят красивые разноцветные бутылки.       Я сел на один из высоких стульев, снял кожаную сумку с плеча и жестом подозвал бармена. Сегодня за стойкой был тот самый Коля.       —Привет, медвед, тебя опять поздравить можно? — спросил он и поставил передо мной блестящий рокс с виски и льдом.       — Да, Колямба, ты а-а-абсолютно прав! — протянул я и осушил стакан.       — Блин, вот как вы, такие люди, живёте-то спокойно? Ты же самый настоящий обманщик и мошенник, нет?       — Коль, это не мошенничество. Я покупаю по одной цене, вкладываю свои силы, деньги и знания, чтобы на выходе получить совершенно новый продукт. Развалюху превратить в красотку. Я как пластический, мать его, хирург.       — Будь ты хирургом, твои пациенты после операции жили бы максимум, — прервался Коля, — сколько там ездят твои «отремонтированные» тачки? Год? Вот, так же и с пациентами. Такой себе хирург.       — Ой, да брось ты. Я беру деньги не за то, что вкручиваю болты, а за то, что знаю, куда именно их нужно вкрутить. Образно выражаясь, — сказал я.       — Как ты вообще решил начать заниматься этим?       — Рассказывал же, у отца был гараж…       Позади я услышал, как в бар врывается шумная компания, человек пять-семь. Молодые, раскрепощенные, разбрасывающие матерные слова в несчитанном количестве – часто встречающийся вид молодежи. Я лишь бросил несколько беглых взглядов и вернулся к разговору. Но не важно, как долго смотрел я. Важно то, что смотрели на меня. Пристально. Весь вечер. Непрерывно.       Несмотря на то, что приличное количество виски уже бродило в желудке, мой разум был кристально чист, и лишь немного заплетался язык. Так проявляется моя умеренная устойчивость к крепкому алкоголю, безусловный плюс. Но в этот вечер именно тот факт, что я не был достаточно пьян, коробил меня. Ведь всю дорогу, от бара до дома, с несколькими остановками, я всё думал про Захара: «Надо было позвать его с собой, посидели бы вместе». Что тем временем делал мой новый сосед – оставалось загадкой.