s t a t i c 6 0 . 2

Двумя неделями позже.

Ховард снимает с себя ботинки, запихивает их в плетёный комод, щёлкает выключателями и стягивает с плеч тяжёлое пальто. Любуется собой, когда проходит мимо зеркала в прихожей, проводит ладонью по щетине, оттягивает кожу пальцами, накреняет голову вбок. Он не страдал излишним себялюбием, ведь... от этого не страдают, понимаете? Ему нравилось смотреть на себя со стороны, отмечать мелкие детали, разбирать свою внешность на составляющие, будто подгоняя под объектив фотоаппарата или чужой взгляд. Он всегда хотел обставить квартиру огромным количеством зеркал, чтобы наблюдать за собой даже во время секса, по возможности надевал самый минимум одежды и любил снимать самого себя. И нет, его галерея не заполнена фотографиями его члена. Потому что... он их удалял. Но факт оставался фактом — Доминик благословлял своё имя, своё тело, своё существование. Без особой даже разницы, на какой именно ступени социальной лестницы он обосновался, — мнение общественности и её же оценка были далеко за пределами его собственноручно структурированного мира. У него на всё были свои цензоры, свои судьи и свои методы сортировки людей — мухи. Помойные жирные мухи. Друзья-паразиты. Ховард заходит в ванную комнату, проводит самые обычные процедуры, не забывая про промежуточную чистку зубов. Перед тем, как пройти на кухню, насухо вытирает лицо бумажным полотенцем и только потом подходит к вовсю работающей плите.       — Пришёл-таки, — девушка улыбается ему, не отрываясь от помешивания овощного рагу в кастрюле, и трётся щекой о его плечо. Настолько реалистично, что почти верит. — Поздновато для понедельника.       — Возился с отчётами.       — Понятно. Он смотрит на неё, когда садится за стол, изучает каждое движение, проверяет на подлинность, и даже псы его неугомонные с подозрением прищуриваются.       — Рагу горячее, так что аккуратно, — предупреждает, балансируя посудиной в руках, опускает тарелки на стол и садится рядом. — Ты, кстати, не видел мой огуречный лосьон?       — Он под ванной.       — Прекрасно! Тогда сегодня начну им пользоваться. Грейс сказала, что эффект заметен только после месяца активного использования. А я уже после недели бросила всё, вот глупая. Кстати, газеты приносили. Я на стол положила некоторые в зале. Если хочешь, почитай.       — Не хочу, — хмурит брови, задумчиво подпирая подбородок рукой, и всё смотрит на неё, смотрит. Пытается обнаружить пробоину, сквозь которую так ловко сливается неугодная фальшь. Фальшь играющей куколки, театральной марионетки, фальшь, которую Доминик чует отменно. И сейчас он, хорошо знакомый с театром, блюдёт за спектаклем глазами инквизитора. У него и ересь была своя, особенная, такая, что вбирала любое отклонение от рамок его маленькой истории, любое лишнее слово и неуместный взгляд. Кукла переборщила с вежливостью? И образ тут же спадал, обнажая всё то, что Ховард насильно утрамбовывал вглубь девушки неделями, то, что напоминало ему о нереалистичности происходящего. Не так улыбнулась? И мужчина уже не мог видеть в этих девушках Маргарет. Он её вообще не видел ни в чём, кроме той чёртовой фотографии с чёрной лентой наискосок на подоконнике. Выносить вердикт так скоро было не самой лучшей идеей. Однако то, что происходило сейчас на этой треклятой кухне, заинтересовало даже вечно ворчливых псов. Пожалуй, он понаблюдает ещё.

***

Сумрак, запахи жилого помещения, тонкий дребезжащий звон из открытой форточки, бледное пятно лунного света на сгорбившемся теле. Доминик сидел на кухне. На полу. Маргарет перекочевала со своим металлическим украшением в их спальню. Она спала и тихо сопела, Ховард никогда не мог заснуть без этого звука. Лучшая колыбельная. В такие моменты он всегда нервничал. Так выражалось его сладкое нетерпение. Он держит перед собой бензиновую зажигалку. Пламя освещает его фанатичный взгляд и облизывает низ металлического дна согнутой ложки. Металл нагревается, содержимое ложки многообещающе пузырится, бурлит, источает невыносимые для нервной системы мужчины запахи. В кровь вбрасывается адреналин, сердце пропускает столбенеющие удары, мужчина перекрывает огонь и тянется рукой к шприцу. Он облизывался, он весь горел, он весь леденел, впадал в безудержные порывы выпрыгнуть в окно и унести свои тайны с собой в могилу, пока маленькие дьяволы в ложке поедали кислотой пространство. Жгут на предплечье рождает предвкушающую пульсацию, вену на локтевой ямке видно даже с закрытыми глазами. Шприц хищно втягивает химию на ложке, поршень тянется на пару миллиметров вверх, двумя пальцами Доминик ввинчивает иглу в цилиндр. Следы от инъекций вытатуированы на его коже. По ним можно было искать созвездия, и Ховард бы хотел себе созвездие Андромеды. Сине-жёлтые пятна на грязной шее были идеальными туманностями, а под глазами собирались целые шаровые скопления. Он мог бы рассказать о своих созвездиях Маргарет, но ей нельзя, она не поймёт, и ей нужно спать. Поэтому он остаётся первым и последним свидетелем подлунной Галактики на своём теле. Дрожь. Острая боль от иглы. Холод. Жар. Жжение. Лихорадка. Расслабление. Расслабление. Расслабление... Доминик улыбался. Он аккуратно замёл следы и откинулся спиной на холодильник, полностью развалившись на полу. Настенная лампочка жёлтым потоком выедала обои, хотелось двигаться, видеть мир сквозь опущенные веки, пробовать запахи и звуки на вкус, собрать все мурашки по спине и сжать в кулаке, выцарапать воздух, вспороть время, как давно зажившую рану, перевязанную сотни раз, и сжиматься до размеров атома, и становиться больше чем Биг-Бен, и умирать, умирать тихо и красиво, как в книгах и на картинках, с тяжёлыми оттенками горечи, безысходностью под рёбрами и калечащим ядом в венах. Ховард терялся в реальностях, становился пространством, пока собственный голос фланировал где-то на заднем фоне. Кто такой Доминик?.. Он смотрел на своё отражение. Его лицо выедал химический раствор – он скатывался по коже, собирался на складках и пузырился вперемешку с кровью. Он смотрел на запястья и видел оголённые суставы, сухожилия, слои свисающей кожи и чувствовал пульсацию. Везде. Он смотрел на свою грудь, и оттуда лезли чужие руки, червями проходящими сквозь тело. И мухи жужжали ему о чём-то совершенно смешном. О каких-то наводнениях в Африке, о несанкционированном манго и третьем законе Ньютона. Они жужжали, щекотали уши, бились лбами и раздражали сонных псов. А он их слушал, слушал, но не слышал, совсем, он смотрел на разорванное кислотой горло в зеркале, но не видел ничего. Мухи снова пошутили о чём-то совершенно безумном, сумасбродном. Он посмеялся. Доминик выходит на улицу.

***

Делает вдох. Раскрывает глаза. Возвращаться в реальность было неприятно. Минут тридцать или двадцать назад он опустился тёмной кляксой на худые качели, наслаждаясь переливающимися аккордами несмазанного железа. Отключился так же неожиданно, как и проснулся. Висок изнывал из-за длительного контакта с железной цепью качели, в голове пружинилась нарастающая пульсация, а тело замёрзло до костей и состояния неподвижности. В ушах намертво засел режущий мозг шум, мужчина зажмурился.       — Я… Я, чёрт возьми, не понимаю о каких манго идёт речь! Заткнитесь! — бормочет под нос, пытаясь сорваться на крик, но связки горят так, будто до этого успел накричаться всласть. Он устало потёр глаза. Порой ему казалось, что от этих мух никогда не избавиться.       — Чувак, если тебе надо поговорить, то можешь поговорить со мной, — крайне опрометчиво сказал кто-то сбоку. Опрометчиво, потому что псы его знали этот голос. Только сейчас он звучал более нахраписто. Страстно нахально.       — Мне тоже пиздец как скучно. Мужчина оглядывается; взгляд примыкает к худенькому облику, угнездившемуся в сидении качели буквально в двух футах от него, нос вдыхает тончайшие запахи марципана, сахарного сиропа и… едчайшего табака. Доминик не узнал — а псы его дьявольские уже давились слюной и возбуждённо кряхтели. Тот самый желторотый воришка, слегка съёжившись от вечернего холода, зыркал из-за свисающих соломинками волос и, по-видимому, ждал ответа. По-птичьи наклонив голову вбок, он отстранил от тонких губ зажатую между пальцами сигарету и запустил в небо ядовитые кольца дыма. Ховард провожает последних взглядом и хочет спросить, на кой чёрт он видит его дважды в этой жизни, но вспоминает, где находится. Вопрос отпадает сам по себе.       — Нет, не стоит… Я уже ухожу, — путаясь в словах, Доминик аккуратно встаёт на ноги, точно почувствовав неловкость перед ребёнком за то, что сидит в таком месте, — не серьёзном и даже не связанном с политикой. Хотя был ли перед ним ребёнок?       — Да не ссыте! Я никому из ваших стариков не расскажу, что вы в одиннадцать ночи тайком качаетесь на качельках детской площадки. Нахуй надо. Мужчина опешил; бесцеремонная вульгарность уродовала его образ, заставляла понизить планку воображаемого счётчика интеллекта на несколько пунктов вниз, но одновременно с этим Доминик находил её весьма забавной. Нахуй надо, значит, да? Слова о неразглашении его «ночных» похождений показались ему странными, словно кому-то правда было до него дело. Иногда подобные мелочи вытягивали из него положительные эмоции. Всегда приятно, когда игрушки сами идут к тебе в руки.       — Спасибо, — с усталой усмешкой.       — Обращайся! — а тон совершенно раздолбайский. Юноша явно улыбался. По крайней мере, так показалось Доминику; он не смотрел в его сторону, чтобы не дать псам лишнего повода наброситься. Завывания качелей потревожили дворовую безмятежность — парень вновь начал качаться. У мужчины не было желания что-то делать в данный момент. Даже думать. Но как тут противиться, когда все твои звери на взводе, а причина их истерики самостоятельно идёт на контакт? Ховард пытается присмотреться к мальчишке, ночная полутьма размывает все черты вострого лица, мужчина видит только мутный блеск в глазах и уродливо пожелтевшие передние зубы. Замучается ходить к стоматологу в будущем. И сам мальчишка весь из себя напоказ, такой «сам себе на уме», с вальяжностью даже в дыхании. И сам мальчишка так изобиловал красками, что Ховард хотел макнуть в него кистью. Краснючая шапка, чем-то смахивающая на ермолку, что-то непонятное зелёное, сползающее с плеч на локти, вроде бы вязаная кофта, жёлтовато-коричневые — будем честны, Доминик не понимал, какой цвет он видит, — брюки, режущая глаз белоснежная рубашка и цветастые носки. Вот стоит мужчина — в чёрном длиннющем пальто, а рядом, на качелях, курит бензиновая лужа. Он искал аргументы протяжному вою своих демонов, пребывая в лёгком замешательстве от их нестандартного выбора, но всё никак не поймёт, почему их сводит с ума именно этот подросток. Неужто из-за того, что ему удалось стащить из-под носа его телефон? Доминик доныне не замечал за собой какого-либо возбуждения от наглого покушения на его собственность. Или было что-то иное?..       — Почему ты здесь в такое время? — наводит стрелки, создаёт ощущение контакта. В его планах начать всё с этого вопроса.       — А ты? — и тут же план рушится, деформируется, видоизменяется. Панельки передвигаются, ход действий меняет траекторию. Доминик пожимает плечами.       — Люблю гулять?       — Скорее, дрыхнуть на качелях.       — Только по понедельникам. Засунув руки в карманы, Ховард смотрел на юношу и вдыхал прохладно-тёплый воздух ночи. Он вдруг отметил, что в его безумно белую рубашку был вшит квадратный герб какого-то учреждения. Якорь? Неужели морская школа? Перед ним сидел моряк? Доминик старался казаться как можно менее заинтересованным в маленькой беседе с человекоподобным существом, иначе бы это породило некоторые вопросы. А мужчина не любил вопросы. Особенно те, на которые нужно отвечать честно.       — Как тебя зовут? — спрашивает, потому что так заведено в приличном обществе, — знать имя того, с кем общаешься, и по возможности использовать его в диалоге для большего расположения собеседника к себе. Но у Доминика были свои цели.       — Джеймс, — мальчишка склонил макушку вбок. — Покачаемся? Зачастую в такие часы Доминику предлагают выпить, поговорить о наболевшем, поплакать, сорваться на правительство. Но он не понимал этого. Не видел смысла. Поэтому идея смышлёного парня ему понравилась больше. Настолько, что он почти сразу оторвался от места и присел на качели. Главное — незаинтересованность.       — Ты же умеешь раскачиваться? Конечно, он умеет, но нужно ли знать тому об этом?       — Не думаю, что это представляет трудности, — он схватился за железные цепи и оценивающе потянул на себя, прикидывая навскидку, через сколько секунд они оборвутся, если он начнёт качаться. — Хотя насчёт крепких цепей я бы поспорил.       — Хрена с два! Такие могут выдержать нас двоих одновременно. И пять моих друзей сверху. Нормальные ребята на качелях редко по одному качаются, это уже не актуально, — заверяет его и самодовольно лыбится во все жёлтые. Ховард зажимает глаза, когда нескончаемый вой псов начинает отдаваться в висках. Они слышат это «нас двоих» и им сносит крышу. Мысленно умоляет живность потерпеть. Ещё совсем немного! Закройте свои гнилые рты хоть на пару минут… Доминик трясёт головой и возвращается на площадку, на детские качели. О чём они там говорили? Ах, да. Разминка прошла успешно. Пора продвигаться дальше.       — Неактуально? — мужчина оборачивается к мальчишке. — А что актуально? Воровать колу из магазинов? Сквозь призрачный желтоватый флёр ночного фонаря Ховард видит, как глаза юноши застывают в напряжении, которое при особом желании можно довести до искреннего страха, и слышит голодное клацанье зубов обезумевших псов. Нельзя смотреть так провокационно. Нельзя, понимаешь? Его грудь терзают демоны, изо рта скоропалительно лезут мухи, и псы озлобленно вырывают рёбра, только чтобы сожрать впередисидящего мальчика. Насколько будет сладок его страх? А горло? Насколько оно будет податливым?.. Ховард невольно облизывается, чувствует, как жар пронизывает его тело, как предвкушение опарышами перегрызает глотку.       — Колу?.. Какую колу? — он не понимает, ведь не узнаёт Доминика. А от этой растерянности мужчина только находит ещё больше причин не идти домой так скоро.       — А тырить чужие мобильники? — продолжает Ховард, пропуская вопрос мимо ушей. — Это тоже часть досуга современной молодежи, я правильно понимаю? Мужчина выдыхает, когда наконец-то видит ответную реакцию. Он понял. Он узнал. Но его ли?.. Сколько этот мальчишка успел наворовать телефонов? И телефонов ли только? Ховард хотел бы знать всё.       — Я знаю твоё имя, — начинает перечислять мужчина, наблюдая за тем, как Джеймс раздавливает мыском кроссовки сигарету и обхватывает одной рукой живот: закрывается, успокаивает самого себя, бессознательно. А мужчина всё понимает. Он указывает пальцем на герб, вшитый в рубаху. — Я даже знаю, где ты учишься. Поверь, морских школ на один район раз, два и обчёлся. И, в довершение всего, знаю, что мой мобильник стащил именно ты. Думаешь, мне будет трудно написать заявление? Джеймс опускает взгляд на герб, и по глазам видно, что всё-таки допустил мелкую оплошность. По глазам видно, что страх тягуче проникает в его вены первыми уколами. Но не теряется, вскидывает свои мохнатые брови, кривит обкуренные губы и как девка закатывает глаза.       — Тебе никто не поверит, — сам того не понимая, он скалится. Как собака. Как плохая собака. — Даже пруфы не предоставишь. Херовый у тебя план, старик, если брать в расчёт и тот факт, что про своё имя я тебе наплёл. Ох, если бы не белый шум в его голове, то от нестерпимого и резкого скулежа псов мужчина бы оглох. Им это нравится. Он им нравится. Доминик делает паузу, чтобы юноша успел вдоволь насладиться своим якобы прекрасным ходом, своей сообразительностью, исключительным умом. Доминик делает паузу, чтобы тщеславие поглотило подростка и прервало все мыслительные процессы. Ведь они это так любят — быть такими неповторимыми, такими неординарными. Доминик играет с его же загонами и ему ничуть не стыдно. Потому что он не знает такого слова. Вернее, догадывается, слышал где-то, что когда-то у кого-то было такое, но чтобы сам да ещё и на полном серьёзе — никогда. Пацан выгибается назад и цепляет школьную сумку своей тощей рукой. Рукой, которую не составит труда сломать одним резким ударом. Чтобы трещина поползла продольно по кости, чтобы не было возможности восстановить. Рукой, сквозь кожу которой виднелись все кровеносные сосуды. Мечта наркомана. Мечта Ховарда. Он бы хотел исколоть его вены. Чтобы они были такими же как и у него самого. Может, он найдёт у него ту самую Андромеду.       — Мне и не придётся предъявлять доказательства, Джеймс! — почти смеётся, но смеётся для вида. Смех обезоруживает, особенно подростков. Называть его этим именем — маленькая радость для мужчины, ведь видит, как мелкий раздражается, будучи раскрывшим свой секрет. Ведь видит, как внимание мальчишки разрывается, когда как главное остаётся незамеченным. — Те, кого ты успел обдурить, сами укажут на тебя. Ты грёбаная знаменитость среди продавщиц, и ладно бы в другом смысле, так нет, ты малолетний вор! Ховард начинает безумно улыбаться. Эти восклицания — лишь побочный эффект предвкушения, побочный эффект бунтующего зоопарка внутри. Он понимает, что наступил момент, когда медлить было противопоказано.       — Не читаешь газеты? Новости не смотришь? Мне ничего не стоит дать мелкие указания следователю, и он уже в следующее мгновение навестит учреждение, в котором ты числишься, проведёт некоторые мероприятия и узнает твоё полное имя. На отличника ты даже внешне не тянешь, так что зуб даю, вся администрация школы укажет пальцем на тебя и ещё парочку олухов. А там и до свидетелей недалеко. Ты правда считаешь, что мне трудно это сделать? Джеймс, ты правда так считаешь? Мальчишка стоит в глубочайшем шоке, мигает фосфоресцирующей мишенью впотьмах и разве что макабрической дрожи в дрыщавом теле нет. Импровизированный план Ховарда слишком груб и может дать осечку в любой момент. Медлить нельзя, чтобы не допустить мыслительную цепочку в ветреной голове. Медлить нельзя, чтобы не позволить пацану найти лазейку, обходной вариант, разрушивший бы всю ту кондицию, к которой так стремились мухи Доминика. Нельзя медлить, нельзя дать страху, плодящемуся в судорожно бьющемся сердце, отойти на второй план. Единственное, что играло против мужчины, так это возраст мальчишки. Был ли тот уже совершеннолетним? Как играть дальше, если многие аспекты его действий менялись, исходя из предполагаемого возраста подростка, который демонстрировал свою рослость не так уж и рьяно. А изобилие подростковых замашек заставляло Ховарда нехотя опускать цифру меньше восемнадцати. Поэтому он играл на два фронта — как если бы пацану было около шестнадцати, и как если бы он уже был совершеннолетним. Универсальность — залог блестящего плана.       — Хочешь пару годиков бесплатно поработать на свою страну? Тебе же нравится это слово, да? Бесплатно, — мужчина поднимается с качели, делает пару шагов в сторону Джеймса, вынуждая того как бы невзначай попятиться назад. Ведь никто не хочет демонстрировать свой страх. — Или может, твои родители достаточно богаты, чтобы заплатить штраф? Есть ещё вариант, но сомневаюсь, что ты любишь… клетки. Ты любишь сидеть в клетке, Джеймс?       — Что ты несёшь? — выплёвывает презрительно. А Ховард уже имеет возможность дышать ему в лоб. От мальчишки несло целым парадным шлейфом всех возможных запахов, которые только можно встретить у молодых людей. Он был словно соткан из разных жизней, из разных людей и нёс на себе это всё, чтобы впоследствии изваять что-то своё, что-то собственное. Но единственное, чего мужчина не смог уловить, так это запах дома. Такой тяжёлый, впитавшийся во все ткани одежды и кожи, от которого веет теплом и чем-то личным. Его не было, и это сбивало с толку. Он бы спросил, да только не лучший момент. Он не собирался разрывать на части эту ценную атмосферу вопросами о доме.       — Как тебе такое предложение. Я забываю, что ты украл мой и ещё несколько мобильных, но взамен… — Доминик театрально разводит руками, — взамен ты сделаешь то, о чём я попрошу тебя. Озвучивает самое необходимое. Чтобы вести в курс дела и не оттолкнуть так скоро. Ведь если делать всё аккуратно, то можно выработать привыкание, смирение и другие вещи, которые Доминик так ценит в людях.       — Конченый, да? Местный псих? Отойди, не буду я ничего делать, — Джеймс грубо пихает того в грудь, пытается разорвать психологические оковы, которые Ховард уже успел надеть на него, обмотать вокруг шеи, завязав на милый бантик, и делает попытку отстраниться. Бежать не думает — не в его интересах. — Мне проще вернуть твою мобилу.       — Можешь оставить себе в качестве утешительного приза, мне он не нужен.       — Тогда на кой чёрт весь этот спектакль?       — Понимаешь ли... — Ховард корчит задумчивое лицо, голос приобретает напыщенный воспитательный тон. — Понимаешь ли, Джеймс, в данный момент я единственный, кто может отправить тебя в отделение. Поверь, об этом мечтает как минимум ближайший квартал. Это мой долг, как гражданина. В твоих интересах сделать так, чтобы я его нарушил, — мужчина держит себя в руках отменно. Его вообще трудно вывести из равновесия. Он поправляет пальто и окидывает поверхностным взглядом юношу. Юношу, который дёргается при упоминании участка и полиции и за плечами явно прячет не один привод. Или всё-таки нет?.. — И ещё я задал вопрос. Будь добр, ответь. Либо ты портишь себе репутацию на всю жизнь, либо выполняешь небольшую просьбу, и мы расходимся.       — Что за грязный ультиматум? — он обречённо мотает головой, страдальчески сведя брови.       — Иллюзия выбора, — Ховард улыбнулся. Он был терпелив, когда мальчишке вдруг потребовалось время на непонятно какие думы, ведь это так важно — подумать для вида. Он был терпелив не столько чтобы лишний раз показать своё расположение, сколько дать возможность обдумать плюсы предложения. В конце концов всегда труднее отыскать что-то хорошее, что-то такое, что позволило бы закрыть глаза на противоположную чашу весов, а Доминик был уверен — он найдёт. В ином случае Ховард поможет. Он станет его мухой, нежно нашёптывающей очень каверзные вещи, он станет его демоном, скребущим по самым потаённым местам.       — Нужно что-то украсть? — нехотя начинает парень.       — Украсть? — переспрашивает Ховард и не может подавить улыбку на лице. — Нет, что ты. Всё гораздо проще. Гораздо проще. Джеймс смотрит недоверчиво, со злостью, как если бы пытался стереть человека перед собой, но мужчина не обращает внимания на этот взгляд. Ведь он уже согласился. Какие ещё могут быть проблемы?       — И что мне нужно сделать? А тон всё ещё гневный, всё ещё по-детски карикатурный, чтобы даже самый глупый человек мог понять — мальчик рассержен, мальчик недоволен, его честь растоптана, а он — вовсе и не самый оригинальный. Не нужно иметь много мозгов, чтобы понять, какие именно эмоции просвечиваются в глазах Ховарда. Мужчина наклоняет голову вбок, одаривая мальчишку внимательным взглядом.       — Отсоси. И Джеймс разве что не визжит от масштабов своей растерянности. О нет, в глазах напротив происходил апокалипсис. Крушились стены, падало Солнце, небо сравнялось с землей, доверие к человечеству и чувство собственного достоинства топтались бесстрастным взглядом мужчины, и если бы даже вся кровь в теле прилила бы к щекам парня, то этого бы не хватило, чтобы описать весь шок и удивление, циркулирующие внутри мальчишки.       — Что?! — переспрашивает сипло. А его уже мутит, его уже растаптывает собственная паника, и во взгляде его кишит необъятная прорва эмоций. Эмоций, которые так или иначе созидаемы страхом.       — Отсоси, возьми в рот, — перечисляет буднично.       — Больной?.. Ты гей? — и весь он покрылся бледностью, весь он покрылся странным оттенком, как если бы имитировал протухшее яйцо, пока тело так и подавалось вниз, чтобы скатиться по железным балкам качелей, осесть на песок, запустить пальцы в волосы...       — Нет, — пожимает плечами Ховард, и вдруг ему даже становится скучно. Даже не попытается врезать? Только лишь испугается до зелёных кругов и всё тут? Только лишь начнёт опускать плечи и потерянно глядеть перед собой? Он снова берёт развитие диалога в свои руки. Ему надо было только надавить на нужные места, пока сознание подростка ещё в беспросветном тумане, пока его действиями руководит только страх. Ховард подходит к юноше вроде бы даже ничего не предвещающим шагом, с бесцветным взглядом и абсолютно голыми намерениями. Останавливается ровно в том месте, где вроде бы уже достаточно близко к Джеймсу, но ещё не достаточно для паники, и слегка наклоняется к его уху.       — Жалкие десять минут позора, о которых не узнает никто, — нашёптывает мягко, нашёптывает обнадеживающе, именно так, чтобы не было и мысли не согласиться со сказанным. Чтобы не было повода усомниться. — Ты можешь избавиться от меня прямо сейчас, сделав это. В ином случае нам ещё придется повстречаться в участке, ты же понимаешь, Джеймс. А парня откровенно рвёт на части, он весь зеленеет, весь сгибается, дышит рвано, как если бы его настигла паническая атака или приступ астмы, но глупый же, видно по лицу, не догадается даже сымитировать, что ему нездоровится, и от этого псы внутри только живее реагируют на события.       — Я похож на придурка? Ты думаешь, это сработает? — даже сквозь голос мужчина чувствует, как тому страшно. Страшно, потому что такого ещё не было. Страшно, потому что слишком многое лежит на кону. И Ховард решается на грязные уловки.       — Брось, я же не прошу тебя подставить свою задницу. Это просто отсос, который очистит тебя от грехов. Считай, твоя грязная исповедь. Или ты хочешь, чтобы я подтвердил свою серьёзность? Хочешь прямо сейчас позвоню в дежурку? И он даже достаёт из кармана свой новый мобильник, крутит им демонстративно у носа мальчишки, чтобы тот убедился в его работоспособности, тыкает на кнопки и переводит взгляд на него.       — Может, ты желаешь самостоятельно признаться? Так сказать, смягчить наказание, — вполне себе искренне интересуется. — Нет? Ну хорошо. И жмёт на кнопку вызова. Словно запускает детонатор. И через какие-то секунды мальчишка слышит гудки. Он видит трёхзначный номер, видит, как карикатурная трубка в виде звонка дребезжит на экране, словно насмехается, видит этот серьёзный взгляд, и понимает, что всё взаправду, и сердце его ухает в самые пятки.       — Стой! — с придыханием, резко. Ховард сбрасывает вызов.       — Так мы договорились? Пацан теперь весь съёживается, вжимается в самого себя. То ли от ночного холода, то ли от того, что смотрят на него пронизывающе, нанизывающе. Ховард понимает, что заставить любого уважающего себя парня вслух признаться в том, что он готов кому-то добровольно отсосать, — дело заведомо проигрышное. Он может играть в шарады, строить песочные замки, изъясняться жестами, но вслух никогда не скажет, ведь если слова прозвучали, то будет намного труднее впоследствии себя оправдывать. А так хотя бы сделал все молча, вроде бы даже повыебывался для вида. Поэтому Доминик даже чуть помогает ему.       — Я пойду, — кивает в сторону намеченного пути. — Если я скроюсь из твоей зоны видимости, то можешь считать, что заявление уже летит на стол следователю. Твой выбор: идти со мной или остаться здесь. Так сказать, подумать о том, как ты будешь оправдывать свои кражи. Говорит и тут же разворачивается, чтобы и мысли не было о том, что это могло быть просто шуткой. Мужчина знает, что сделал всё правильно, нужные точки нажаты, необходимые реакции задействованы, и если все рассчитано верно, а Ховард иначе и не рассматривает, то уже через несколько секунд можно услышать топот ног сзади. Ночь. Честер. Пеппер-стрит. Беззлобные старички во дворе хлюпают второсортным пивом и скручивают коротенькие усы в трубочку, заканчивая полуночные беседы под разными предлогами, кто-то намеренно гасит звёзды на небе, пока последние фонари в городе запоздало зажигались, ободранные кошки точат когти о летнюю резину, а Доминик, запустив руки в глубокие карманы пальто, шагает по узкой дороге. Симфонический оркестр из гудящих двигателей машин, перешёптывающейся листвы растений и застрявшего в сточных трубах воя ветра скручивался в тонкую трубочку и проникал внутрь горожан, настраивая их струны на меланхоличный лад. Под подошвой шкрябал песок, воронкой разлеталась пыль, и всё было так спокойно, всё было так гармонично. Даже этот скоропалительный топот, доносящийся из-за спины. Особенно он.