s t a t i c 6 0 . 2

Он шаркает массивными кроссами сзади и курит свой навороченный Кент. Курит так, как если бы променял кислород на табак, и та комковатая кофта болтается на согнутых локтях, почти касаясь голых щиколоток, и выглядит это совершенно нелепо. Подросткам это нравится — курить. Нравятся деструктивные тенденции, ощущение самораспада, саморазрушения. Они будто бессознательно пытаются обыграть друг друга, состязаясь, чья гниль проползёт дальше по телу, кто приблизится к краю ближе остальных. И плевать они хотели, что это только начало, что после тридцати их лёгкие уже не будут так смиренно принимать табак, а печень откажется перерабатывать алкоголь. Плевать они хотели, потому что не думают о будущем, ведь все они мечтают сдохнуть до двадцати, будто нажрались этой жизнью по самое не хочу.       — Куда мы идём? — ворчит недовольно, балансируя на узком поребрике, а рубашка его, школьная, топорщится во все стороны из-за ветра.       — Тебе понравится. На большее его не хватает, потому что все силы уходят на то, чтобы угомонить бешеных псов, желающих получить всё самое сладкое сию же секунду. Нет, они не принуждали Ховарда к идее затолкнуть мальчишку в ближайшую арку между параллелепипедами зданий, где вероятность быть найденными чрезвычайно высока. Они не требовали губ юноши ниже пояса, ведь обычным минетом уже не удивить. Их аппетит разжигался другими вещами, и зудели их лапы по совершенно иным причинам. Псы его, бесовские, распаляли инфернальный огонь внутри Доминика, пришёптывая ему о своих бесстыдных желаниях. О том, как сладко хрустела бы мальчишечья грудь при вздохах, если прямо сейчас опрокинуть его на этот треклятый поребрик и вдарить с размаху грязной подошвой по спине. О том, как пузырилась бы кожа, как лопались бы ожоги, подведи к ним горящий язык зажигалки. О том, как после инъекций в паховую вену болезненная эрекция мальчишки снедала бы все его нервы. И Ховард слушал их, слушал, и лишь усилиями врождённого интеллекта держал свои руки глубоко-глубоко в карманах пальто, сжимая давнишние чеки и другую мелкую макулатуру в ладони. У него были свои потребности. И одна из них — потребность в манипулировании, в контроле над чужими мыслями, привычками, жизнью в целом. Это было его жизненной стезёй, единственной отдушиной, призванием, которое заменяло ему все составляющие межличностных отношений. Кто-то не видел своей жизни без поддержки окружающих, другой не мог функционировать без любимого человека под боком, кому-то было необходимо стороннее одобрение, чтобы продолжить свой путь. А существование Ховарда было крепко спаяно с манипулированием. Он не мог представить чего-то другого и иного не понимал, даже если бы объясняли ему лучшие преподаватели со всего света, что основа всех отношений — искренность и духовный интерес. Для него крепким стержнем взаимоотношений являлся сильный рычаг давления. Так сказать, поводок, за который можно дёргать каждый раз, когда приспичит. А если собачка сопротивлялась, рычала и скалила зубки, то на такой случай он всегда носил с собой намордник. Такой, что заставит молчать даже самую борзую псину. У мальчишки, что тащился рядом, намордника пока что не было, но Доминик знал, что у таких подростков всегда есть нечто более постыдное за пазухой, чем грабёж телефонов. А если будет компромат, будет и намордник. На одних телефончиках далеко не уедешь — у Ховарда были большие планы на этого юношу. Он мог бы сделать всё то, что поднывало, в один заход. Без лишних слов, прелюдий, раскромсав под конец молодое тело на несколько компактных частей, чтобы качественно замести следы. Он мог бы, да только был один интересный вопрос, занимавший его больную голову. В чём причина столь агрессивного поведения его зверей, когда на горизонте объявлялся этот Не-Джеймс? Было ли что-то такое, о чём знали его псы, но не желали говорить? Что скрывали от него его же демоны?.. Он мог узнать об этом, только самостоятельно покопавшись в этом дерьме. Погрязнуть в нём по пояс, на ощупь обнаружить пробку и слить всё мешающее в сток. Тогда-то самое интересное и останется на дне. И он сможет решить, что делать дальше. А пока он только ходит вокруг да около этой лужи и рассматривает её, прикидывая, в какую сторону двигаться, откуда больше всего несёт горелым.       — Почти пришли, — бесцветно осведомляет Ховард, когда видит на лице юноши подступившее расслабление. В двухэтажной стране найти подходящую многоэтажку — дело крайне муторное. Но Доминик знал, где искать. Мальчишка вдруг застывает на месте.       — Подъезд? — протягивает с подозрением, нахмурив лоб. — Я не пойду к тебе на хату. Хер ты меня туда затащишь, понял?       — Я не живу здесь. И мы не задержимся в подъезде надолго, — мужчина щёлкает по клавишам дверного домофона, набирает четырёхзначный код, который по большому счёту был внедрён чисто для вида. Поскольку угадать его мог даже мальчишка со своей далеко не светлой головой. Дверь размагничивается, динамики пищат, Ховард оборачивается к парню. — Вперёд. Медлит только потому, что под интенсивным бесчувственным взглядом Доминика мало что вообще можно делать, и, нервно загладив сальные патлы назад, юркает мимо мужчины, забегая в подъезд, как если бы Ховард мог укусить его. А он мог. И не только укусить, но и откусить, и даже ради интереса проглотить.       — Поднимайся на самый верхний этаж, — командует вдогонку убегающему по лестнице мальчишке и поднимается следом за ним. А мелкий то и дело пытается не мелькать у него перед носом. Инстинкты вопят — хищник за спиной, и взгляд его, Ховарда, липкий как мёд и, словно росчерками хлыста, охаживает то по длинной шее, то по узким плечам, то по костлявой заднице, которую услужливо прикрывает свисающая с локтей кофта. Доминик смотрит на мальчишку и ничто ему не нравится в нём. Ничто не привлекает эстетически, как если бы он выбирал конфету по вычурности фантика. Ноги как ноги, только дрыщавые и кривые ближе к коленям. У его девочек, у его Маргарет, намного приятнее и на ощупь, и внешне. И даже если синяки расцветут на коже, даже если глубокие раны обретут уродливые рубцы, даже если покроются они сеткой лопнувших капилляров — Ховард будет их целовать, ведь то, какими они были, лишь поле непаханое. Он смотрит на мальчишку и всё спрашивает псов своих бесстыжих, в каком именно месте находится это прекрасное, за которое они так зацепились всеми зубами и когтями, потому что сейчас ему видится самый обычный подросток, каких пруд пруди на улицах, в подворотнях, в дешёвых клубах. Но звери только давятся слюнями, трясутся, рычат в нетерпении и на вопросы Доминика, их Хозяина, не реагируют. Мальчишка уже был на верхнем этаже, когда мужчина преодолел последний лестничный пролёт. Застыл в своей безразлично-ожидающей позе, подперев поручнями бок, спрятал безобразные руки в карманы брюк и вроде бы даже не нервничал, вроде бы даже свыкся, а на щеки пустил какие-то пунцовеющие пятна, и сам он весь покрывался этими пятнами почти до самой шеи. Доминик не знал, как относиться к этому, ему больше нравилась та обречённая физиономия. Ему и его мухам.       — Чего стоишь? Забирайся, — мужчина кивает головой в сторону железной лестницы, примыкающей к люку на потолке. — Замок на петлях чисто фикция, уберёшь его.       — На крышу? Серьёзно?..       — Ну, если хочешь, сделаем всё прямо здесь, — Ховард улыбнулся. — Думаю, в час ночи твой хлюпающий рот здесь мало кто услышит. Подросток скорчил глубинное отвращение на лице, даже побуравил своими мутно-голубыми глазами. Доминику не нравился этот цвет. На взгляд он не ответил. Когда мальчишка забирался по лестнице, он наконец-таки соизволил подтянуть свою травяную кофту на плечи, чем очень обрадовал снизу стоящего мужчину, которому это висящее тряпьё изрядно действовало на нервы. Он стоял у подножия лестницы, наблюдая за тем, как подросток вытягивал замок из петель, отклячив свою тощую задницу. Доминик не был экспериментатором, ему нравилось наблюдать; и по большому счёту все его эксперименты сводились к стремлению нащупать внутренние границы людей. Так сказать, обозначить для себя, что ожидать от человека, сделай он несколько непривычные вещи в его сторону, и понять, сколько времени уйдёт на то, чтобы подавить эти реакции. Развить в человеке послушание, обуздав его инстинкты. Поэтому, когда он, приподнявшись на одну ступень, сомкнул зубы на левой ягодице юноши, им двигало именно это желание. Первым делом он слышит сверху сдавленное шипение. Ведь кусает сильно, чтобы чувствовать между зубов не только противную ткань брюк, но и упругое мясо. Кусал с оттягом, чтобы кожу обожгло, и остался довольным, поскольку взглянули на него ошарашенно и совершенно растерянно.       — Ты! — плюётся желчью, давится своим ядом, демонстрируя неровные, но выразительные клыки. — Ты, с-сука! — разворачивается и резким движением ноги пихает насмехавшегося Ховарда в плечо грязной кроссовкой. — Выкинешь что-то подобное ещё хоть раз — зубы выбью! А Доминик даже не отшагивает от вполне себе весомого пинка, даже не меняется в лице, и песочный след от обуви на плече его совсем не волнует.       — С удовольствием посмотрю на это, — говорит без тени эмоций, ведь самому хоть бы хны. Плевать он хотел на мальчишку и его выкидоны. Нужная реакция достигнута. И не сказать, что Доминик ожидал чего-то другого. — Сразу после того, как отсосёшь, договорились?       — С меня достаточно на сегодня договоров, — парирует, проталкивая дверцу люка, и как можно быстрее лезет на крышу, покидая это небезопасное место. — Так что просто завались. Ховард поднялся следом, и сквозной ветер приветливо затормошил его волосы, когда он оказался на крыше. Мужчина сразу заметил, как юноша, задрав макушку кверху, уставился на беззвёздное небо, хотя смотреть там было не на что. Раскатистые облака казались чугунными, устрашающими, малообещающими. Всем известно, что ночью небо тёмное. Но почему все смотрят на него как в первый раз? Ховард не понимал, и даже когда попытался разглядеть за облаками тот бесконечный хаос, о котором все так неумолчно тараторят, в который раз потерпел поражение. А мальчишка всё глядел и глядел, как если бы забыл про мужчину совсем.       — Иди сюда, — зазывает Ховард и останавливается рядом с бетонной вентиляционной шахтой. Тот переводит взгляд на чересчур довольного Доминика, душевно вздыхает и с тенью опаски шагает в его сторону. Шагает так, что подошвой пинает крошки щебня, шаркает по песку, и вся эта какофония выедает мужчине уши, точно пацан делает это назло. Поэтому, как только малой оказывается в зоне поражения, Ховард берёт его лицо в руки, заставляя застыть на месте. Сначала просто держит перед собой, а после — вертит в разные стороны, как если бы изучал на качество, и, не обращая внимания на гневные комментарии, накренял бестолковую башку туда-сюда, имитируя покачивания.       — И на кой чёрт тебе понадобился мой телефон, ума не приложу, — гнусит себе под нос, наслаждаясь недовольной мордой в руках.       — Не твоё дело, — выплёвывает с раздражением, и Доминик неодобрительно щурится. Ему нравится, когда пацан дерзит, но всего должно быть в меру. В меру слёз, в меру паники, в меру выебонов. Ховард продолжает мучить подростка, переходя уже с зарумянившихся щёк к губам. Большими пальцами размыкает их, проводит по зубам, оттягивает кожу изнутри, и будто бы на приёме у стоматолога.       — Я сейчас в тебя плюну, — мямлит, пытаясь сомкнуть зубы, но мешают чужие пальцы, уздечкой застрявшие во рту. А Ховард не различает бубнежа, ему прелестны зубы с розовыми дёснами, шершавый от сигарет язык с лёгким ворохом налёта, желтоватые пломбы, накинувшиеся на коронки коренных, и эта лёгкая резь на пальцах после того, как проехался пальцем по сточенным зубам. Он оценивал, примерял навскидку, насколько будет больно, если малому приспичит откусить ему член, да и вообще он всегда мечтал быть стоматологом. Сейчас бы как взять сверло, пропеть совершенно ангельски «будет немного больно» и пробуравить блестящий язык поперёк. Пацан уже начинает дёргаться. Хватается за его руки на своём лице, оттягивает их, пинает ногами, но толком-то ничего и не выходит, ведь силёнок столько же, сколько и мозгов, а когда вдруг напрягается и смыкает запекшиеся губы, то смачно плюёт в лицо мужчине, на секунду лишь промешкавшись, мол, может, всё-таки не стоило так рисковать? Мужчина замирает. Не испугавшись, но опешив точно. Густая слюна полоской тянется от ресниц до щеки и теперь стекает медленно куда-то вниз по лицу. Ховард опаляет немигающим взглядом замершего в его руках юношу. А в ушах уже поднимается белый шум.       — Себе же хуже делаешь, — декларирует хлёстко, когда отстраняет от себя мелкого. Тот в свою очередь начинает яростно вытирать рукавом кофты свои губы, превращая их в размазанное розовое пятно, лишённое очертаний.       — А что ты тут устроил? Что за хрень мы вообще здесь делаем? — разводит руками, пожимая плечами.       — Вижу, тебе совсем не терпится. Так за щёку хочется взять? — мужчина скептически вскидывает бровь. На щеке блестит слюна, но в ночной темени мало что разглядеть. — Пойми меня правильно, я вовсе не против, но для начала тебе стоит исправить ошибку. Говорит и указывает пальцем на свою щёку.       — С хера ли? — фыркает мальчишка, удивлённый тем, что вообще должен беспокоиться об этом. По взгляду понимает, что отказ тут не примется вообще никак. — У меня нет салфеток.       — Они и не нужны. Тёплый апрельский ветер прогоняет свои порывы по крыше, подымая мелкий мусор, осевший на бетоне, и создавая незначительные песочные вихри. Процеженный сквозь косматые облака лунный флёр оседает клочками в воздухе, рисует глубокие тени под глазами мальчишке, и выглядят они теперь, без того марсианские, совсем гротескно. Ховард сокращает между ними дистанцию, шагая своей излюбленной вольготной медвежьей походкой, и, оказавшись совсем вплотную к парню, поддевает пальцем его подбородок — задирает кверху. Будто бы без слов говоря, что смотреть нужно только на него.       — Ведь у тебя есть прекрасный язык, который я уже успел внимательно рассмотреть, — фамильярничает бесстыдно, а у юноши глаза заливаются отвращением.       — Не буду я… — уже начинает язвить, но затыкается взглядом напротив.       — Будешь, — приказывает увесисто, как если бы выжигал это слово на теле подростка, и последнему вдруг становится страшно. Не так страшно, как когда адреналин бурлит в крови, и в мозгах отчаянно генерируется план побега, а как когда уже сверло болгарки вертится у глотки, и остаётся только морально готовиться к чему-то совершенно крышесносному.       — И лучше тебе начинать сейчас, пока это всё не скатилось вниз, на бетон. Иначе будешь слизывать с пола. Хотя… я бы на это посмотрел, знаешь. А до этого предсказания оставался какой-то небольшой сантиметр до линии подбородка. Вот так неудача, даже времени на излюбленное «подумать» не остаётся, ведь тот обожает в удобные для этого моменты корчить из себя недотрогу, для которого все эти вещи — удел мерзких пидоров. Обожает оттягивать время, действовать на нервы, надеяться на то, что снизойдут, и он обойдётся малой кровью. Но времени нет, поэтому дёргается вперёд рьяно, пугая своим напором даже самого себя. Времени нет, поэтому кладёт руки на плечи мужчины и встаёт на носочки. А Ховард смотрит внимательно, и от этого ни на йоту не легче. Поэтому, зажмурившись, раскрывает рот и проводит сухим от страха языком по щеке Ховарда снизу вверх. И насыщенный запах мужчины бьёт по всем рецепторам, и жесткая щетина неприятно оцарапывает язык. Снова этот шум. Белый, надоедливый. Фоном псы вовсю горланят, снося к чертям крышу, тараня гнилые связки, и подстрекают мужчину на совершенно прекрасные вещи. А Ховард и не сопротивляется им. Ведь сейчас можно. Можно ведь? И мальчишка понимает, что влип, когда его вдруг хватают за патлы на загривке и тянут вниз, заламывая башку почти до судорог. Понимает, что влип, когда разжимают челюсти насильно, пальцами сдавливая щёки с двух сторон так, что губы больше не сомкнуть. Понимает, что влип, когда в его раскрытый рот сначала влажно дышат, а после — смачно плюют. Ещё раз. И ещё. Парень чувствует чужую слюну на языке. Чувствует, как та медленно скатывается к горлу, провоцируя рвотные позывы, а перед глазами только покрытое теменью лицо Ховарда и бескрайнее-бескрайнее небо.       — Глотай, — приказывают сверху, когда глаза уже закатываются от спазмов в челюстях. И колени, мрази, подводят, подкашиваясь лихорадочно. — Живо. Понимают сразу, когда хочет выплюнуть. Понимают, поэтому перемещают ладонь с щёк на губы. Давят так, что проще сдаться, чем продолжать сопротивление. Но мальчишка протестующе мычит, даже хнычет, всё пытаясь кому-то что-то доказать, доказать, что натуре его не прельщало махать белым флажком у носа. А корни волос всё оттягивают и оттягивают, разжигая тупую боль по всему затылку. Говорили ему — подстриги свои уродские патлы. Говорили, что в драках ему будет доставать больше всех, поскольку ни одна крыса не упустит возможности потаскать кого-нибудь за длинные волосы. Но он не слушал. Глотает. Не выдерживает. И разве что блевать не тянет.       — Прекрасная работа, — протягивают чуть слышно. И по одной только интонации понятно: Ховард улыбается. — Не так уж и страшно, правда? Мужчина освобождает юношу от цепенящих оков своих рук и наблюдает за целым пожаром из ненависти в глазах напротив. Пожар, на который бы Доминик смотрел вечно. А тот прикладывает пальцы к онемевшим челюстным мышцам, разминая их круговыми движениями, и механически то раскрывает, то открывает рот. Как рыба.       — Урод, — хрипит задушено, зыркая исподлобья глазищами своими циничными.       — Кто его знает. А тебе и не привыкать засовывать в рот всякую дрянь.       — Да чтоб ты сдох. Свалился нахуй с этой крыши и сдох, — всё давится своим ядом, на который Доминик даже глазом не ведёт, и заходит за вентиляционную шахту, скрываясь из поля зрения мужчины.       — Я? Ну что ты. За одно только своё существование на этой чёртовой земле я заслуживаю нечто более изощрённого, чем хиленькое падение с многоэтажки, — учтиво вносит правки и указывает прямиком на городской пейзаж за очерченной линией крыши. Но юноша не видит. Шкерится за бетонной стенкой, и хер поймёшь, на кой ему оно понадобилось. И мужчина едва ли сдерживает хмыканье, когда, заглянув за угол, находит мальчишку с дымящей сигаретой в зубах.       — Как поживаешь, пепельница? — вопрос, скорее, риторический. Ховард останавливается напротив опершегося на бетон мальчишки и уже одним своим видом подавляет его. Точно ботинком в затылок. А юноша чувствует это. Поэтому находиться рядом с Домиником, в его зоне подавления, крайне некомфортно.       — Отъебись. И почему-то Ховарду кажется, что это лучший момент. Почему-то именно эта кондиция разжигает в нём азарт. Он без особых усилий отбирает только-только зажжённую сигарету у юноши, подносит к собственным губам, затягивается глубоко, чтобы жжёная полоска проползла как можно дальше по бумаге, чтобы пепельных хлопьев хватило на задуманное. А пацан даже не дерзит. Зыркает только из-за елозящих по лицу волос и молчит слишком громко. Надоедливо.       — Что ж, — проговаривает вкрадчиво, выдыхая под конец густое облако дыма, — грешен ли ты, сын мой? И улыбается. Улыбается по-ублюдски. Потому что знает, следующие мгновения в жизни подростка будут незабываемыми. В не самом лучшем смысле. И от этого по венам проходит волна резкого заряда, пульсируя где-то в голове. Ховард расслабленно делает завершающий шаг, повышая концентрацию напряжения между ними, когда приближается впритык к пацану. Тот моментально пятится назад, прижимаясь лопатками к ледяному бетону. Взгляд его, детский, был таким поверхностным, таким неопытным, что Доминик даже разочаровался. Ведь ненавидят не такими глазками. А мужчина бы хотел, чтобы он его ненавидел. Ненависть, знаете ли, умеет созидать.       — Дёрнешься — прижгу твою прелестную кожу, — предупреждает и водит у носа мальчишки его же сигаретой. Хотя знает, что тот не сбежит, поскольку не в его это интересах совсем. И пугает только ради этого мутного марева в глазах, ради поджавшихся губ и сладкого запаха страха. Ох, теперь их маленький договор приобретает насильственный характер. Вот так упущение!..       — На колени, парень. И внутри вдруг всё рушится. Пацан понимает, что все его мысли, все взгляды, всю его личность с произнесением этих слов постепенно разрушают. Дробят на мелкие частицы, крутят осколки, переворачивают всё вверх дном, потому что так нужно, потому что так кому-то выгодно. Выгодно внушить, что сейчас он стоит на коленях перед взрослым мужчиной только по своей воле. Ведь был выбор. Он его сделал. Вот результат. И только сейчас понимает, что и ломали его изнутри ещё с самого начала, вовсе не задумываясь о том, что совсем юному мальчишке делать с этими руинами после всего.       — Мне тебе каждый шаг озвучивать? — смеются сверху. — Или ширинок никогда не видел? Желчь слов, бесспорно, действует на юношу разяще: по фарфоровым скулам расцветают краски; жёлтые, безумно нездоровые оттенки окрашивают добрую половину лица. Он всё глядел потерянным взглядом то на мужчину, то на металлическую змейку замка у самого носа, и вдруг куда-то вся его незаурядная смелость подалась вниз, лопнула, исчерпала себя. Он глядел запуганным щенком, не решаясь даже на лишний вздох, и только когда сверху раздалось унизительное цоканье, красноречиво выражающее разочарование мужчины, парень, расставшись с чувством собственного достоинства, ухватился ватными пальцами за кожаный ремень. И, собственно, всё. На большее его попросту не хватило.       — Боже, — Ховард закатывает глаза, — пацан, я даже представить не мог, что всё будет настолько хреново.       — Я не могу! Не могу, блять, просто взять и отсосать… мужику! Это совсем не то, к чему бы я мог подготовиться за пару минут.       — А ты почаще себе напоминай, ради чего ты это делаешь, — говорит и смотрит вниз, наклонив голову вбок. — Давай. Закончишь и пойдёшь домой. Я же вижу, как ты устал. А на сонную голову много не наворуешь. И сразу весь из себя так добрый, такой внезапно чуткий, переворачивает всё с ног на голову. И вот теперь уже он уговаривает мальчишку ему отсосать, а не давит холодными условиями. Его план перестраивается, мотивы смягчаются, роли переигрываются под эмоциональное состояние юноши. Ему нужен толчок. Ещё одна причина. Ховард её предоставит.       — Просто попробуй, — проговаривает совсем мягко, поглаживая ладонью по макушке. — Совсем немного. Просто попробуй. Сейчас, прямо здесь. Просто попробуй и решишь, что делать дальше. Компенсирует недостаток вежливости сейчас, поскольку в начале не рассчитал с напором, и даже с намёком на ласку заводит мешающие волосы мальчишки за ухо, надеясь уравнять чаши. Надеясь на то, что купится. Ховард разводит расстёгнутое пальто в стороны, будто бы демонстрируя всего себя, и не сводит глаз с мальчишки, который и дышит уже совсем рвано, когда вытаскивает край ремня из бренчащей пряжки, оставляя аксессуар висеть по разные стороны. Доминик втягивает живот, когда осмелевшие пальцы тянутся к поблёскивающей пуговице, а потом, уже совсем улетевши, — к медному язычку молнии. Юркает мимолётным взглядом на мужчину и тут же опускает голову вниз, когда встречается со внимательно прищуренными глазами. Промешкавшись с секунду, спускает джинсы на несколько сантиметров вниз по бёдрам, и Доминик ждёт реакции. Вздоха было бы предостаточно. Мальчишка будто бы пытается не смотреть. Не смотреть на обтянутый тканью плавок член, толком и не возбуждённый, чтобы лишний раз не травмировать себе психику. Поэтому снова притихшим котёнком опускает голову и тупит взгляд о свои коленки. Ждёт непонятно чего. Видно, что и сам не знает. Всё надеется, что Ховард сжалится, что не вытерпит его раздражительных пауз, застегнёт ширинку и уйдёт восвояси. А может, даже и не просто уйдёт. Может, ещё и врежет куда следует, чтобы неповадно было. Мальчишке бы такой исход показался снисхождением Божьим, поскольку принимать удары он привык с тех самых пор, как научился говорить, а минет видел только в порно. Ведь те лобзания, которыми его пытались удовлетворить девки в школьном туалете, назвать минетом трудно. За всю свою жизнь Ховард так и не смог привыкнуть к двум вещам: раздражению на коже после бритья и ожиданию. И сейчас последнее отменно выедало мозги. Поэтому он аккуратно сгребает жидкие волосы в кулак, затягивая их кольцом из пальцев, будто резинкой, чтобы не мешались, и притягивает уже совсем побледневшее лицо к своему паху. Что-то жалкое сорвалось с мальчишечьих губ, затравленное, когда холодную кожу под носом обожгла горячая плоть, вроде бы даже пульсирующая, вроде бы даже для него. И Ховарду медленно сносит крышу, когда спустя секунды бездействия за его бёдра слепо хватаются руками и неловко накрывают губами твердеющий бок, будто бы на пробу. Рецепторы мальчишки сходят с ума от специфичных запахов, перекрываемых собственным, табачным, изо рта, и сам он тоже недалёк от панических судорог. А мужчина делает очередной затяг, надеясь, что пепельные крошки упадут и рассыпятся на лохматые патлы внизу. Он пальцами юркает за резинку трусов, спускает их настолько, чтобы было удобно, и теперь член елозит перед его лицом, напрашиваясь на всякое, непотребное. И парень будто бы теряется в тумане, будто бы только сейчас принимает тот факт, что стоит на коленях перед мужчиной с раскрытым ртом, и смотри блестящими от ветра, ненормально тёмными глазами. Делает всё крайне медленно, придерживая руками бёдра мужчины. Прокуренными губами накрывает головку и, должно быть, не чувствует ничего отвратительного или отталкивающего, ведь на второй раз скользит уже с языком, горячим и лживым. Именно этим провоцирует у мужчины дрожь в паху, ведь на улице сыро и прохладно, а рот у мальчишки обжигающий, влажный. И щёки изнутри невероятно мягкие. Мальчишка примыкает и так, и эдак, не решаясь на что-то более обозначенное, более весомое, а Ховард с трудом гасит желание сделать всё самостоятельно. Волосы в его руках, как короткий поводок, и хочется притянуть, чтобы достать до нёбного язычка, чтобы задохнуться удовольствием от стискивающих судорог глотки, и хрен его там знает, что будет с мальчишкой потом. Сигарета в его пальцах догорает, и отбрасывают её куда-то в сторону. А тот елозит на своих костлявых коленках по бетонным плитам, задирает покрасневшую макушку, чтобы было легче вбирать в рот, и мужчина едва ли не закатывает глаза от облегчения, когда губы его бесстыдные проскальзывают дальше головки. Мальчишка берёт неглубоко, давится накопившейся слюной, и Ховард придерживает его свободной рукой за нижнюю челюсть. Теперь у него было два рычага давления, и от этого немели пальцы. Он наблюдал, как собственная головка оттягивала прыщавую щёку юноши, как налитые красным губы постепенно покрывались прозрачной вязкой жидкостью, и с каждой секундой зверьё за рёбрами настойчивее овладевало его мыслями. Он не знает, в какой именно момент это случилось. Когда вдруг его тело стало мягким, как лакрица, когда вдруг этот шум стал таким близким, когда система координат успела поменять свои значения. Предположительно, всё началось с лёгкого движения руки, придерживающей нижнюю челюсть юноши. Поначалу Ховард помогал, направляя голову парня и помогая держать темп. Даже самому мальчишке от этого становилось легче в физическом плане. Но вскоре он быстро перехватил его движения. Юноша всё так же не вбирал больше половины, но от неудобного темпа, задаваемого сильным давлением в челюсть, дышать становилось труднее. Мальчишка всё чаще мычал от растерянности, шумно сюрпал слюнями, на губах его уже полопались все ранки и жглись при каждом движении. Он ёрзал на бетоне от давящей боли в коленях, и вся та мелкая пыль, все те мелкие камни вгрызались в кожу до белых мушек перед глазами. А он терялся в этом густеющем тумане, ползущем откуда-то изнутри, откуда-то из-за спины Ховарда, и пугался до схваток в груди, потому что забывал, как дышать. Мухи, чёртовы помойные мухи, одержимые мальчиком в ногах, грызли Доминику мозг и на податливость юного рта реагировали так, что хотелось любить этот чёртов ублюдочный мир всей своей гнилью, засевшей в груди. Его ладони потели, пальцы не нарочно вырывали оттянутые волоски на загривке мальчишки, вытягивая из того жалобный скулёж, от которого вело похлеще сомкнутых губ на уздечке. И нужные мышцы на руках вдруг сократились по велению давно победивших псов. Мальчишка хлюпает шумно, когда член с нажимом проезжается по нёбу, проникая непозволительно далеко. И рывком пытается отстраниться, ведь конкретные рефлексы дают о себе знать. Однако сильные руки на затылке и на подбородке держат без шансов на любое самостоятельное движение. Впервые за эти минуты мальчишка начинает задыхаться. Внутри всё болезненно сжимается, мышцы натужно сводит в судорогах, в попытках вытолкнуть инородный предмет, и с каждой секундой изо рта вместе с кашлем хлещет слюна. Тело Ховарда пробивает крупная дрожь, стреляющая куда-то в ноги, он вот-вот кончит. Смотрит вниз на притянутые рукой волосы, дрожащие блестящие губы, бегающий ходуном кадык на тонкой шее и на мокрые ядовитые глаза. Мальчишка плачет. А у Доминика с этим взглядом слишком много ассоциаций. Он выпускает член изо рта и надрачивает рукой, удерживая над лицом юноши. А тот кашляет без остановки, дышит всеми лёгкими как загнанная собака и, слабо подаваясь телом вниз, сгибается пополам. Блюёт до беспамятства куда-то себе на коленки. И рвёт его то ли желчью, то ли поглощённой намедни едой, и вокруг поднимается насыщенный едкий запах. Ховард смотрит на это и хочет смеяться. Тянет за измученные волосы вверх, заставляет задрать заляпанную и заплаканную морду и, прожигая взглядом сузившиеся от страха зрачки, спускает мальчишке на лицо. Вязкая жидкость пачкает губы, щёки, ресницы, и парень совсем уж тянет на сельскую потаскуху со своими страдальчески изогнутыми бровями и раскрытым ртом. Доминик разжимает пальцы. Юноша обессиленно падает на бок рядом со своей лужей, рассекая локоть о бетон. Через минут пять, может, меньше, мужчина, натянув плавки и джинсы, спустится вниз по лестнице, застегнёт на ходу ремень, заправит рубашку и пойдёт по улицам Честера наравне с остальными законопослушными гражданами куда-то к себе. Заглянет по пути в круглосуточный одиночный ларёк, возьмёт минералки и свернёт через парк, чтобы побыстрее оказаться в тёплой постели с его Маргарет и на некоторое мгновение насладиться долгожданной тишиной в голове. А мальчишка пролежит ещё долго. Вероятно, по той причине, что и идти-то было некуда. По крайней мере сегодня. По крайней мере на этой неделе. К лицу прилипали грязные волосы, на штанах в области коленей орхидеями цвели бордовые пятна, с щёк стекали капли спермы, смешиваясь со рвотными выделениями у губ, в глотке всё ещё стреляли искры. Он дрожал то ли от холода, то ли по какой-то другой причине, о которой ему думать совсем не хотелось. Юноша как-то заторможенно натянул кофту на замёрзшие плечи, подтянул к груди колени, которые перестал чувствовать ещё минут десять назад, и, возможно, впервые осознанно заплакал. Не из-за рефлексов, не из-за пресловутых беспочвенных причин, возникающих преимущественно ночью. А просто потому, что на данный момент, это было единственным, что не вызывало боли.