Нет, сэр

Из мрака коридора на меня надвигался огромный куст! Я опешил: не слышно было ни звука открывающейся двери, ни шороха шагов. И вот извольте — куст. Заросли! Чуть не до высокого сводчатого потолка. Часть куста отломилась и плюхнулась мне в руки. Из-за второй, куда более объёмной, послышался голос мадам Спраут: — Неввил! Я же говорила, что за ночь он даст еще ростки! Это чудо! Чудо! Неси их в третью теплицу, пароль: «Тентакула». Как закончишь высаживать во внешнюю панель, беги на уроки! И не засиживайся опять со своей Миблетонией. Должен пройти хотя бы месяц, прежде чем она привыкнет, адаптируется и соберется порадовать тебя новыми открытиями. Узнаешь какими. Тебе понравится. Мадам Спраут, по-девчоночьи хихикнула и абсолютно беззвучным миниураганом пронеслась мимо меня. А я, обнимая огромный пучок шевелящихся и вроде что-то шепчущих ростков, поплелся за ней. Я и забыл об этой странной особенности королевы теплиц. Её грузное, кажущееся неповоротливым тело обладало странной способностью не потревожить даже пугливую Мимозу аргентум. А это еще та штучка — стоит издать хоть какой-то звук, как в тебя летит облако серебряной пыльцы, от которой в ушах потом целый день стоит мелодичный звон колокольчиков: «Ми-мо-за, ми-мо-за, ми-мо-за!». Не опасно, но эта навязчивая реклама себя любимой раздражает донельзя. — Прыгающая поганка! — отчетливо донеслось на фоне усилившегося шепота ростков, и небольшая дверь распахнулась во внутренний дворик. Из него к теплицам вела усыпанная гравием дорожка. Рассвет уже бросил на нее розоватый отблеск. О, как… Здорово. Теперь я знаю еще два пароля к тайнам Хогвартса: к этой двери и ко входу в третью теплицу. Интересно, их меняют время от времени или это постоянные, как к одному из потайных выходов на крышу замка? Третья теплица огромна. Покрыта радужным, переливающимся на солнце ослепительно-прекрасным куполом и издалека напоминает магловский дворец для того самого бога, который придумал Рождество и Пасху — магловские праздники, каким-то чудом перекочевавшие в наш мир. В этой теплице самый высокий уровень опасности. Я в ней еще ни разу не был. По слухам, именно там растут Дьявольские силки и Цапень. А может, и еще какая гадость. Но. Но! Но говорят, что туда допускаются только избранные — любимчики мадам. А таких у нее еще меньше, чем у Снейпа — человек пять. И теплица воистину огромна — куда больше оранжереи в поместье Малфоев. Хотя та, в свою очередь, просто гигантская по сравнению даже со знаменитой стеклянной галереей Ноттов. Интересно, а в теплице найдется, что пожрать? У Люциуса три эльфа разводят в оранжерее персики, апельсины и даже странные, очень капризные магловские огромные ягоды — дыни и арбузы. Но я получаю дары теплиц крайне редко. Наследника нельзя баловать. Всё идет на стол во время знаменитых папашиных приемов. Поразить гостей небывалыми лакомствами — дело чести и престижа. Впрочем, обычной еды мне тоже достается немного. Наследник не должен выглядеть, как распухший барчук. Поэтому я ненавижу каникулы и мечтаю поскорее вернуться в Хогвартс. Пока там кормят великолепно. Пока. Но с приходом Амбридж, боюсь, всем этим куриным ножкам, пудингам по субботам и «бери, сколько хочешь» придет конец. Эх, чует моё редко ошибающееся сердце, что ждет нас порционная овсянка, жиденький супчик вместо ланча и кусок хлеба с сыром на ужин. Если его вообще не отменят для провинившихся. От мыслей о еде у меня изо рта чуть не закапала слюна. Я спешно сглотнул. Мадам бодренько засеменила к первой теплице, я дождался, пока она отойдет подальше, и с некоторым содроганием произнес пароль. Стеклянная, украшенная завитушками дверца распахнулась, и я осторожно вступил в царство неведомых опасных тварей. На всякий случай прикрываясь шевелящимся щитом из оживившихся ростков. Не успел я войти, как с потолка спустилось нечто, напоминающее длинный кусок толстого садового шланга. На конце его вдруг раскрылся переливающийся всеми цветами радуги цветок и подозрительно уставился на меня. А я испуганно — на него. Ростки бросились врассыпную. Я не удержал судорожно заизвивашихся, мгновенно ставших скользкими растюшек-змеенышей, и они плюхнулись к моим ногам. Цветок стал густо-оранжевым, плотоядно облизнулся и приблизился к моей шее. Я чуть не забыл, как дышать. Если это выкормыш печально знаменитых Дьявольских силков, то он меня и придушить может в два счета. Цветок еще сильнее высунул длинный бледно-оранжевый язык и… меня лизнул! Прямо в подбородок. И вроде как задумался или просто опешил от собственной наглости. Возможно, он анализировал, стоит ли меня жрать, душить или что там еще? А потом цветок растерянно захлопал лепестками-веками, словно человек, узревший давнего знакомого, встрепенулся как большой, чудовищно странный щенок, и кинулся облизывать мне щеки и нос. Я обалдел. Это нечто еще и повизгивания издавало вполне себе щенячьи. — Цапень, а ну фу! — раздалось сзади. Знакомый голос. Я едва не выронил последние два побега, которые чудом удержал в руках. Шланг этот моментально убрался, скрывшись в старой колоде, почему-то медленно дрейфовавшей под потолком. — О, спасибо, а то я проспал! Я медленно повернулся навстречу новым неприятностям и нос к носу встретился с… С Лонгботтомом, конечно. Он оторопело смотрел на меня. А я на него. А Цапень сверху на нас. — Малфой? — неожиданно тонко пискнул нехило так вытянувшийся за лето Лонгботтом и моментально охрипшим грубым голосом задал выносящий мозг вопрос: — А ты откуда узнал, что Цапень обожает запах лаванды? Вот. Очень важный вопрос. Очень своевременный. Понять логику Лонгботтома — найти наугад настоящий галеон в мешке лепреконского золота за одну попытку. Идейный враг, понимаешь, пробрался в святая святых, а этого придурка интересует запах лаванды?! — Почему ты не спрашиваешь, что я тут делаю? — задал я вопрос, который по тупости вполне мог соперничать с вопросом Лонгботтома. И скривился. Похоже, от переживаний у меня совсем мозги отшибло. Стоп. А ведь если этот деятель не вопит и не набрасывается на меня с кулаками, то это значит, что он пока не в курсе, что случилось с Грейнджер. Либо в курсе, но… тогда почему он так мирно со мной общается? Он же вроде ее если уж не дружок, то, по крайней мере, приятель. Пока я пытался решить эту загадку, Лонгботтом коршуном метнулся мне под ноги с визгом: — Лови! Расползутся по всей Трёшке!!! И кинулся хватать действительно довольно шустро удиравшие побеги. 7 Я последовал его примеру. Под несмолкаемое воркование повернутого на растюшках Невилла: «Мои хорошие, мои красивые, идите к папочке Неву, он вас покормит, он вас не даст в обиду», мы собрали немного успокоившихся, кто б сказал, что растительных змееючек! Извивались и брыкались они не хуже веток Дракучей Ивы. «Папочка» сунул побеги в ведро и попшикал на них чем-то вонючим и явно липким из огромного распылителя. Пожал плечами, широко расставил ноги, как-то нарочито неуклюже покачался с пяток на носки. Слишком неуклюже для того, кто только что ловко, куда проворнее меня, ловил скользких козявок. Это что? Предупреждение такое? Ритуальный танец перед боем? Тогда мне лучше позорно бежать. То есть отступить с достоинством. Сил на разборки — никаких. Лонгботтом наконец разродился тирадой: — Если мадам Спраут сообщила тебе пароль от теплицы и разрешила трогать ее драгоценные Усиковые шептунцы, значит, доверяет. Она, наверное, вообще на седьмом небе от счастья, что наконец-то определился. Я, уже начавший было потихоньку бочком продвигаться к выходу из теплицы, остановился: — В смысле — «определился»? «Папочка» ответил не сразу. Он не долго позволил себе бездельничать. Вот уже руки Лонгботтома с необычайной скоростью запорхали над Шептунцами, ловко отщипывая кончики побегов. На месте отщипнутой вершины тут же проклевывались две. Я сделал еще шаг к выходу, и он наконец выдал нечто вроде и раздраженным тоном, но в голосе слышалась абсолютно неуместная радость: — Да только и слышишь от нее: «Драко то, Драко сё. Талантливый мальчик, жаль, что он не увлечен травологией, а то мог бы добиться неплохих успехов». Как можно радоваться, когда при тебе хвалят не тебя? Да и вообще это было что-то новенькое. Из ряда вон. Хотя… и не совсем. Мадам Спраут и правда что-то такое упоминала. Она говорила, что мне не хватает практики в теплицах, но я никогда не принимал ее слова всерьез. Думал, что это ее долгоиграющий способ поиздеваться надо мной за то, что я отвесил смачный щелчок по лбу дурацкой мандрагоры, укусившей меня за палец. Хорошо, хоть Люциусу не стала жаловаться. Я это оценил. — Лонгботтом, ты прикалываешься? Это ж ты у нас звезда оранжерей. А этот придурок вдруг повернул ко мне уже успевшую стать чумазой физиономию, улыбнулся и сказал: — Малфой, тебе что, оранжерей мало? Я — звезда этой, Трёшки. А кто тебе мешает стать звездой Двушки, к примеру? Или «Луча», пятой? Раз уж тебе так хочется звездить? И продолжил отщипывать верхушки, как ни в чем не бывало. Я, видимо, в связи со всеми этим порками и наказаниями постепенно перерождаюсь в хаффлпафца. Надо было делать ноги, пока сюрреализм происходящего окончательно не вынес мне усталые мозги, а я стоял и смотрел то на грязный след на щеке, то на испачканные землей руки Лонгботтома. Он вновь улыбнулся, деловито сунул мне ведро с побегами, а сам взвалил на плечо тяжеленный распылитель и подхватил второе ведро: — Ну пошли уже. А вообще, Малфой, знаешь, что я тебе скажу? Тебе не понять, конечно, ты же у нас везде звезда — и в квиддиче крутой ловец, и в зельях ничем не уступаешь Гермионе! И в трансфигурации миссис МакгонаГалл тебя всегда хвалит. Лонгботтом нагло подтолкнул меня на дорожку, ведущую вглубь невообразимых зарослей, и я, как зачарованный, поплелся за ним. — Я скажу, да! Мадам Стебель, она не такая! Она пресмыкаться перед твоим папочкой не будет, чтобы он ей денег на новую оранжерею дал. Если она считает, что у тебя талант, то так и есть. Ты вон даже сторожевого пса оранжереи, Цапня, смог влет приручить, а он — еще тот субчик! А ты… ты просто не ценишь то, что тебе само падает в руки. Ах, вот если б я был хоть чуток таким талантливым, как ты и Герми, и Гарри, и Рон! Забини — тот вообще супер! Эх… И всё это он на полном серьёзе, без тени подколок или зависти! Я чуть не выронил это чертово ведро. *** — Лонгботтом… если ты… кому-нибудь расскажешь, что я был у тебя подсобным работником… — Ты меня заавадишь. Не ешь тот, у него бок зеленый! Возьми другой, вон, слева. Он уже созрел. Я разглядывал траурную кайму под ногтями, о мои ноги терся Цапень, а Неввил угощал меня плодами с непроизносимым названием. По вкусу эти недоарбузы-полубананы напоминали все, что ты в этот момент мог отчетливо себе представить: от овсянки до фуа-гра. Я так хотел жрать, что представлял себе все и сразу. Поэтому во рту у меня образовалось совершенно дикое смешение всевозможных оттенков жареного мяса, шоколадного пудинга и даже почему-то сырых брокколей. Но все равно было так здорово, что я забыл о приличиях и, наверное, чавкал, вгрызаясь в сочные плоды, не меньше Невилла. — У меня после возни с раннего утра такой аппетит просыпается — не могу завтрака дождаться! — пожаловался он. Как я его понимал! Палочку Лонгботтом с собой в теплицы не брал и совершено не удивился, что и у меня ее нет. — В теплице номер три не стоит применять магию. Мало ли как отреагируют растения. Поэтому мы умылись из большой ванны с плавающими в ней белыми кувшинками. Землю из-под ногтей извлечь, правда, не удалось. Какая там земля! Странно, но в данный момент мне начхать на нее так же, как на одобрение Люциуса. А ведь еще пару суток назад всё это было немыслимо. Что случилось? Где заблудился прежний я? Я столько вынес унижений и наказаний, что количество боли воспитало во мне новое качество: я перестал быть послушным бессловесным исполнителем отцовской воли? И постепенно превращаюсь во все то, что так ненавидит Люциус? То, что он называет «якшаться с быдлом»? Я, как магл, вкалываю на плантациях, меня за это кормят, просто разговаривают, без подколок, подобострастия, не пытаются меня унизить. Меня ждет то, спасаясь от чего я влип в эту странную оранжерейную историю. И я… счастлив? — Доедай, а я побежал. Мне же еще Мимбулус Мимблетонию нужно полить! А она в спальне осталась. Будешь уходить — погладь Цапня по голове и скажи: «Хороший мальчик», а то он обидчивый и злопамятный. И дверью не хлопай, просто сильно прижми. Да! И к красному сектору не лезь. Я тоже туда не захожу. Профессор пока запрещает. Там опасно. Очень. — Эм… Лонг… Неввил, я могу тебя попросить об услуге? Лонгботтом обернулся: — Конечно. Ты ведь оказался не таким мерзавцем. Мадам Помона права. — Кхм… Наивность Лонгботтома в иные времена могла лишь вызвать презрение, но сейчас я многое пересмотрел за крайне малый срок. Кроме того мне была крайне необходима помощь: — Не говори никому, что ты меня видел. — Ну… хорошо… — И вообще делай вид, что ты по-прежнему считаешь меня мерзавцем. — Ну… попробую. Но это ведь не так! Растения чувствуют плохих людей! Особенно Цапень. — Так-так. Еще убедишься. А для Цапня я специально облился лавандовой туалетной водой. Слизерин — хитрость и коварство! Лонгботтом недоверчиво ухмыльнулся, кивнул и смылся. Меня потянуло в сон. Еще бы. Я же поел. Впервые за столько дней. Жутко чесалась заживающая спина. Я прислонился к косяку и с наслаждением потерся, скользя из стороны в сторону, приседая и вновь поднимаясь. Цапень решил, что это такая игра, и стал тоже тереться о мои ноги. Я погладил его по чашелистнику, заменявшему голову, и сказал: «Хороший мальчик». Он мигом собрал лепестки в большой плотный бутон и заурчал от удовольствия. Нужно было уходить. Мало ли что и кому успел растрепать Лонгботтом. Я как-то не верил в его умение держать язык за зубами. Но… но после сытной еды глаза закрывались сами собой. — Где тут у вас можно прилечь? — сонно спросил я щенка. — Я, кажется, уже и на собачью будку готов… Берегись желаний. Они могут исполниться. Щен радостно взвизгнул, раскрывая свой яркий цветок, лизнул меня в нос, и с потолка спустилась колода, из которой он произрастал. — Ты что? Она же маленькая. Я не помещусь там. Еще и тебя придавлю, малыш. В ответ на это из колоды вдруг полезли близнецы щена — огромное количество толстенных шлангов. Они вмиг заполонили все видимое пространство вокруг меня. — Ты хочешь сказать, что колода не такая уж и маленькая? Или ты решил придушить меня от восторга? Едва я это сказал, как змеи начали возвращаться обратно в колоду. — Послушай, — я взял Щена за основание цветка обеими ладонями, как за голову. Я часто делал это с настоящим псом. То, что я собирался сказать, должно было прозвучать крайне бредово, но я решил, что хуже уже точно не будет. — Щен. Я не знаю, что ты там во мне нашел. Какая к Мерлину лаванда! Но если вдруг выяснится, что и тебя каким-то неведомым способом подкупил мой… хм… Люциус, и ты ластишься ко мне из-за того, что я Малфой, то иди ты в задницу, понял? Можешь придушить меня прямо сейчас. 8 Не знаю, понял ли меня Цап. А что, вполне подходящее имя для неожиданного странного друга. Душить он меня не стал. Еще раз лизнул в нос и полез в колоду. Я развел руками и полез за ним. Ох, ничего себе! Сколько места. Чары расширения пространства — не иначе. Я словно очутился в деревянной, приятно пахнущей… лавандой! — комнате. С мягкими стенами и полом. Вверху виднелся увитый какой-то лианой потолок теплицы. Он начал медленно приближаться, покачиваясь. Наверное, колода опять пустилась дрейфовать под потолком. Я погладил коричневый бархат стен и пола, покрутил головой, пытаясь понять, куда делись близнецы Щена. Но так и не выяснил. Сонно хихикнул над абсурдностью ситуации: мир хижинам, война дворцам? Ну раз во дворце мне нет места, а в собачьей будке меня приняли, как родного. Я — пёс. Облезлый и обозленный. Гав! Положил голову на свернувшегося клубком Цапа и тут же вырубился. Мой сон был прерван землетрясением. Так я решил, увидев, как шатаются и кренятся стены. Колода ходила ходуном! Коричневый бархат то собирался складками, то едва не рвался, растягиваясь, словно резиновый. Цап куда-то исчез. Мимо меня со всех сторон, словно рождаясь из складок, ползли десятки толстых шлангов и карабкались по стенам комнаты. Покрывались зловещими шипами, похожими на шипы чертополоха, перегибались через край и исчезали. — Цап, что происходит? Нужна моя помощь? — задрав голову к потолку теплицы, прокричал я. И похолодел, услыхав голос Люциуса: — Прочь с дороги, Цапень! Я пришел за своим сыном. Дай мне пройти, иначе я сожгу тебя, трухлявая колода! Ответом ему было глухое злобное ворчание, словно громадный волкодав готовился к атаке. О, Мерлин… Меня нашли… Нет ли в этой комнате какой-нибудь особой магии? Превратиться бы в один из этих шипастых шлангов и жить в колоде в компании себе подобных. Ворчание становилось все более угрожающим, количество шлангов-стеблей росло с каждой секундой. Над головой у меня уже высился целый лес. Он ощетинился зубами-иглами. Сотни бойцов-стеблей встали на защиту меня, непутевого. Почему? Чем я заслужил такое самопожертвование? Я, эгоист до мозга костей? Мне стало не по себе. Уже не впервые ради меня кто-то был готов пойти на боль, а то и на смерть. Первым был Илис. Я чувствовал себя последней дрянью, потому что абсолютно ничего не сделал, чтобы заслужить это. Неужели Люциус додумался притащиться сюда с палочкой? С него станется… Он что, забыл, что остановить Цапня можно только Адским пламенем? У меня помутилось в голове: а что, если именно это он и имел в виду? Я же сгорю! Как и сотни моих защитников. — Нет! Не надо! — заорал я, как будто уже объятый огнем. — Цап! Миленький, не надо! Выпусти меня! Пожалуйста! Он же и правда сожжет тебя! И меня заодно! — взмолился я. Вот и весь мой побег. Далеко убежал, наивный дурень? Я тоскливо вздохнул и зябко повел плечами. А Лонгботтом все же сволочь. Кроме него некому было растрепать, что я здесь. Вот и верь грифёрам. Можно подумать, я и раньше не знал, что доверять нельзя никому. Даже себе. Цап подлез под руки и закрутился, повизгивая, словно просил прощения. — Ладно, ладно, хорош, будет тебе… — Погладил я его по голове. — Ты не виноват. Ты — настоящий защитник. Прямо волкодав! До чего ж ты все-таки похож на того щенка, которого… — Я не договорил. Давно запретил себе об этом думать. Цап по своему обыкновению пытался лизнуть меня в нос, а я все никак не мог решиться покинуть гостеприимное убежище. Наконец чмокнул Цапа в то, что у него заменяло лоб, и нехотя попросил опустить меня с тепличных небес на землю. Пора предстать пред грозны очи Люциуса и Спраут. Странно, но перед мадам мне было по-настоящему стыдно. Люциус ждал меня во всем великолепии — непогрешимый, идеальный — цитадель чистой крови и оскорбленного достоинства. А вот Спраут не было. Странно. Как это Люциус проник в ее королевство? Неужели Лонгботтом купился на золото галеонов? Я не мог в это поверить. В то, что простофиля сболтнул кому-то лишнее — да, но во второе — нет. Такие, как Неввил, идут на костер за свои убеждения. Ну или я слишком высокого мнения о нем. Сейчас меня будут прожигать ледяным огнем глаз, колоть многозначительным молчанием и всячески нагнетать атмосферу. Люциус в своем репертуаре. Вот он до боли знакомым жестом начал похлопывать тростью по руке. С намеком. Но в монастырь настоятельницы Помоны со своим уставом не ходят. Вся подготовка Люциуса к доведению меня до нужной кондиции пошла к болотным чертям. Откуда-то из недр теплицы вылетела странная пара — оба взмыленные и взъерошенные, но странно счастливые Лонгботом и… Забини? Забини в паре с Лонгботтомом смотрелся не менее нелепо, как Амбридж рядом с Минервой. Не то чтобы я имел возможность лицезреть Жабу рядом с Кошкой… Но сухопарый резкий Забини бок о бок с полноватым, всегда кажущимся мямлей и рохлей Лонгботтомом — зрелище, окончательно сорвавшее до мгновения изученный спектакль Люциуса. И у обоих — вода и пламень! — парней почти одинаковые выражения на лицах. Но у Забини, как это свойственно всем слизеринцам, отчетливо примешивается презрение: видимо, подсчитывает, сколько баллов с факультета унесет в небытие моя выходка. Сзади показалось грузное тело мадам Спраут. — Ну слава Мерлину! Драко! Ты жив! — она всплеснула руками, а я решил, что окончательно свихнулся: это что вообще? Я обманом проник в ее владения, а она даже не орет и не грозится отослать меня на отработки к Филчу? Впрочем, последнее она проделывала не часто. Но орала знатно. — Цапень! Быстро на место! Нельзя! Фу! Все присутствующие задрали головы. У меня, должно быть, глаза полезли на лоб. Не может быть. Это галлюцинация? На колоде сидел огромный пес, сплетенный из сотен стеблей. Вместо шерсти он вздыбил иглы, глаза размером с блюдца собачек незабвенных магов Братьев Гримм пылали оранжевым пламенем. Чудовище явно готовилось к прыжку. Если бы оно успело осуществить свои планы, на ничего не подозревавшего Люциуса обрушилась бы ярость неведомой, но явно очень опасной твари. Так вот как выглядит настоящий Грим. Я думал, это сказки. Люциус изволил задрать голову тоже. В мгновение ока он побледнел, как смерть, но ничего не предпринял. Резко развернулся и чуть ли не бегом бросился к выходу. Я поразился. Что-что, а трусом Люциус не был. Грим проводил его утробным урчанием, теряя один за другим шланги, уползавшие в колоду. Пока на месте чудища не остался Цап, важно ползавший по краю колоды, свесив язык, и всем своим видом показывавший, как он горд тем, что противник сбежал с поля боя, испугавшись грозного Щена. Я улыбнулся ему и поднял большой палец. Молодец, парень! Цап прижал лепестки-уши и заизвивался всем своим змеиным телом, выказывая максимальную степень собачьего счастья. День чудес продолжался. Мадам Спраут прижала меня к своей необъятной груди и принялась осыпать заверениями и упреками. Она счастлива видеть меня в своих владениях, но я должен был сначала поставить ее в известность и пройти инструктаж по технике безопасности: что такое красная зона, жёлтая и зеленая. — Мы думали, тебя занесло в красную панель. Грим — милый щенок по сравнению с Огненными Дьявольскими Силками, — сверкнул безупречной улыбкой Забини. — И Зубами Гитраша. Они с Цапнем родственники, — добавил Лонгботтом. Я так и не собрался с духом взглянуть в глаза Люциусу, кивнул Забини, промямлил что-то в ответ на страстные речи Помоны, но вот Лонгботтома пронзил уничтожающим взглядом. Тот вспыхнул и сделал шаг ко мне, но я брезгливо скривился и пошел к выходу из теплицы. Перед входом собралась толпа. Мой курс — Слизерин и Гриффиндор в полном составе. Это что еще за парад? О, а вот и главнокомандующие: Снейп, МакГонагалл и Амбридж в роли фельдмаршала. Я немного растерялся, когда увидел десятки сияющих любопытством глаз. Снейп смотрел брезгливо. Амбридж предвкушающе, Минерва удивленно. Ну да, я на ее памяти пока еще не становился центром событий, никак не связанных с моим отцом. Девчонки с моего курса вылупились на меня, как на диво-дивное. И то верно. Я еще ни разу не позволил себе предстать перед кем-либо в столь непотребном виде: грязная рубаха, встрепанные волосы, плохо отмытые руки. — Ребята, будьте добры проследовать на урок! — сладким голоском запела Амбридж. — Через двадцать минут начинается ваше первое в этом году занятие по новой программе Защиты от Темных искусств. — Расходитесь! — скомандовала МакГонагалл и первой подала пример. Мгновение, и серая кошка с круглыми очками-отметинами вокруг глаз пронеслась по тропинке к школе, словно призрак. 9 Грифферы и впрямь потянулись к школе. Но не все. Уизли и Поттер не спешили выполнять приказ, разглядывая меня злорадненько, ехидненько, удовлетворенненько. Словно это лично они приложили руку к моим несчастьям. Кольнуло нехорошим предчувствием: Грейнджер я так и не увидел. Неужели до сих пор в больничном крыле валяется? Она жива точно, иначе бы на меня смотрели по-другому, но… Я ощутил злость и резко поднял голову: какого черта в мои мозги постоянно лезет грязнокровка? Я, что ли, заставлял ее играть то ли в магловского полицейского, то ли шпиона и следить за мной? Ну ее к Мерлину. Жива и ладно. Снейп ничего говорить не стал, лишь выразительно посмотрел на Нотта — нашего неформального лидера, образец наследника чистой крови. Интересно, по призванию ли? Идеальность эта? Или тоже по принуждению? Тот слегка кивнул, еще пару раз окатил меня нечитаемыми взглядами с головы до ног и обратно и пошел в замок. За ним потянулись и остальные. — Живой, сучонок, — долетело до меня с той стороны, где стояли Поттер с дружком. — Я бы на месте Неввила не упустил такой шанс — скормить слизня хоть тому же Цапню. — Та ну, размечтался. Нев — пацифист долбанный. — Мистер Малфой, прошу вас проводить Драко в мой кабинет, — сказал Снейп. Люциус, уже не такой бледный, кивнул и подтолкнул меня к тропинке: — Шевелись! Ага… Так я и пошел с вами, господа садисты. Чтобы вы сначала вдоволь поиздевались сами, а потом скормили меня Амбридж? Я еще от прошлого наказания не отошел. Мне кранты, если я срочно что-нибудь не придумаю. В голову ничего не лезло, если не считать беса, подзуживавшего меня выказать прямое неповиновение. Но… толку? Многим наследникам родов немало доставалось от их отцов. Не знаю, как Нотту. Вполне возможно, что тот сам по себе придурок. Но Винсу частенько влетало конкретно. Как и Крэбу, и Сайману. Насколько я знал, они не видели в этом ничего особенного. С ржачем и хохмами лечили друг другу поротые спины и задницы, бравируя тем, что им «не больно», рассказывая, за что влетело. Подумаешь! На них и впрямь всё заживало моментально: зелье, обезболивающее заклятье и вскоре опять как новенькие. Мне бы так. Для меня каждая порка — унижение и боль. И еще отвратительное самочувствие на неделю, не меньше: зелья почти не действуют. Целая трагедия. А для них — повод показать, какие они крутые и храбрые. Пара часов неприятностей, и можно влипать в следующее наказание. Гриффиндор, блин. На Слизерине. Гусары, мать их так. Только красных маггловских мундиров века этак девятнадцатого не хватает. Ну устрою я прилюдную истерику и что? Парни не поймут. Моментально выплывет подоплека происходящего. И тогда позорное клеймо «отшлепали малыша, а он и нюни распустил» не смыть. Я стану изгоем на собственном факультете. Народ и так офигел, узнав, сколько я провалялся с небольшой раной от гипогрифьего когтя. Запоглядывали подозрительно: симулирую мол, на жалость давлю. А она ж, сучка, гноилась и гноилась, как у распоследнего маггла! Декан спас. Как всегда — по просьбе Люциуса. Сколько папаня ему отвалил? Небось на новую лабораторию хватило! Хотя в тот раз Снейпу пришлось повозиться. Он несколько раз изменял состав мази, смотрел на результат, матерился и на следующий день варил заново, пока рана наконец очистилась и начала затягиваться. Я уж решил, что его цветастые эпитеты — разновидность заклятий для варки зелья! Знаю я, о чем он думал, судя по его подозрительному взгляду. Что я настолько больной, что специально расковыриваю рану, чтобы она дольше не заживала! Умный, вроде, мужик, а все равно идиот: где я и где боль! Но… бли-и-и-ин… И что мне сейчас делать? Вот прям сейчас? Терпеть очередное наказание? Я так точно рехнусь. Лонгботтом, ну, погоди, сучонок, попадешься ты мне. Вид у выползшего из теплицы гриффера был пришибленный. Он виновато и даже как-то затравленно поглядывал на меня. Что бы это значило? Почему он не радуется, что конкретно испортил проклятому слизню жизнь? Вон уже и Потти с Уизелом поглядывают на него удивленно. А Неввил, похоже, собрался распустить сопли. Вот дохрена странно все это. В мозгу не укладывается. Снейп, Люциус и Амбридж. Три головы на одном теле. Злобные, как у твари, что живет в подземелье. И тело это не оставит от меня мокрого места. Надо попробовать хоть немного оттянуть момент начала экзекуции. — Разрешите мне пойти в спальню, чтобы привести себя в порядок? Снейп по своему обыкновению достал из воздуха волшебную палочку. Несколько пассов, и я в порядке — вновь образец чопорности и элегантности. Даже земля из-под ногтей исчезла. Не сомневаюсь, что и в прическе — волосок к волоску. — Мне не хотелось бы пропускать первое занятие у профессора Амбридж, — я уже цеплялся за любую возможность отсрочить тот момент, когда буду вынужден хотя бы попытаться оказать сопротивление Люциусу. — Насколько я знаю, именно на первом уроке новый преподаватель стремится ознакомить учеников с целями и задачами курса. Я не хотел бы упустить этот важный момент. От унижения и страха меня начало трясти, надеюсь, пока незаметно для окружающих. Не дай Мерлин сорваться в истерику. Но силы на пределе. Физически я чуть окреп — поел и немного поспал. Даже ногу пока не тянет. Может, именно поэтому организм решил пустить появившиеся ресурсы на всякие там психические процессы, больше подходящие нежной барышне и недопустимые для мужчины? Я ругал себя последними словами, до боли стискивая пальцы и кусая изнутри нижнюю губу, но постыдная дрожь усиливалась. Еще немного, и я в панике брошусь бежать, не разбирая дороги, лишь бы куда-нибудь подальше от монстров педагогики. Хоть обратно в теплицу — в красную зону. Огненные Дьявольские Силки сейчас казались мне куда лучшим вариантом, чем противостояние. Это, конечно, будет жутко больно, но, надеюсь, довольно быстро. И уж точно питомец мадам Спраут не будет откусывать от меня по кусочкам душу. — Хорек явно хочет выслужиться перед Жабой! — раздался сзади чей-то смешок — то ли Поттера, то ли Уизли. Негромкий. Но я услышал. И не только я. Амбридж нахмурилась: — Марш на урок. Если опоздаете, я назначу вам взыскание! Но тут же расплылась в гаденькой сладенькой улыбочке, вновь вперив в меня поросячьи глазки. Отлично. Пока эта дрянь на уроке, я еще поживу. Может, смогу сообразить, что делать. Я плюнул на все условности и тонкости этикета, вывернулся из-под руки Люциуса и заявил: — Я иду на урок. И пошел прямо на Поттера, стоявшего в пяти шагах от меня, преграждая путь к замку. Поттер не сделал тот самый чертов шаг в сторону. И мне пришлось как следует зацепить шрамоголового плечом. Я вложил в этот удар все силы, стремясь как можно быстрее покинуть поле боя, на котором только что, впервые за столько лет… впервые в жизни выказал неповиновение Люциусу и Снейпу. Не подчинился прямому приказу идти в кабинет. До этого момента я вел себя, как зачарованные столетия назад домовики: непослушание было неслыханным делом. Только Илис как-то умудрялся противостоять древней магии. Мне пора начинать брать с него пример. Он боится остаться без головы, но ради меня идет на всё. А что терять мне? Голову? Вряд ли ее отрубят. Я представил себе свою высохшую сморщенную физиономию в холле, в ряде голов верных слуг рода и едва сдержал истерический смех. Не. Меня не удостоят такой чести. Из моего черепа сделают пепельницу! Меня передернуло. Учиться быть циничным тяжело. Но я учусь. Я оттолкнул Поттера, получил от него толчок в ответ, чуть не свалился, но тропинка была свободна. И пошел в замок. Сзади донеслось ругательство, но никто не сделал попытки воспрепятствовать мне. Отропь их взяла от моей наглости? Ну, это ненадолго. Не сомневаюсь, что мне отомстят по полной. Все: Люциус, Амбридж, Снейп и гриферы. Мне бы только добраться до входа в Хогвартс. А там, возможно, смогу затеряться среди радостно вываливших на перемену студентов. И получить еще десяток минут драгоценной свободы. Думай, Драко, думай, что делать. Я стремглав ринулся к той галерее, через которую пришел сюда, но в последний момент резко свернул влево и помчался к главному входу, под призрачную защиту толпы. Так было куда дальше до спален, но зато безопаснее. Или мне так казалось. Как жаль, что я выронил эту чертову палочку. С ней у меня было бы чуть больше шансов. Не нашли? Или нашли и поспешили отдать ее декану? Тогда палочка у него. Или уже у Люциуса. А это безнадежно. Хог, который всегда был мне в гораздо большей степени домом, чем родное поместье, в одночасье стал тюрьмой, из которой не вырваться. Где-то в вышине парили дементоры. Я чувствовал их присутствие и был рад, что эти твари шныряют по территории только ночью, а с рассветом им запрещено опускаться ниже верхнего эшелона, предусмотренного правилами игры в квиддич. Эх, летают! Мне бы так. Если бы я мог сейчас призвать метлу, улетел бы ко всем чертям. Интересно, кинулись бы стражи Азкабана меня догонять? А если бы догнали, то что было бы? Скинули бы с метлы, как Потти на третьем курсе, во время матча по квиддичу? Я вдруг ощутил страшный соблазн добраться до метлы, подняться повыше и разжать руки. Знакомое чувство. Постыдное. Но у меня пока есть силы бороться с ним. Мне бы не на урок сейчас идти, а остаться одному и хорошенько подумать. Но это «одному» и «подумать» сейчас огромная роскошь. Мозги, вроде немного отдохнувшие в гостеприимном обиталище Цапа, отказывались работать подобающим образом. Как я это понял? А вот так: в голове постоянно крутились вопросы «почему себя так странно ведут Цапень и Логботтом», а вовсе не «как без волшебной палочки призвать Илиса, чтобы он вытащил меня из Хога». А ведь второе было куда актуальнее. Ни Люциус, ни Снейп не терпели неповиновения. Оно пресекалось моментально и весьма жестко. Жестоко. Разве что непосредственно от декана не грозило получить порку и заключение в карцер. Но у него имелись другие, куда более действенные меры. Сегодня я понял, почему Снейп так сильно трепал бедолагу Забини на последних тренировках в конце года: неповиновение. Забини, хоть и до хрена странно это, выбрал влажную духоту теплиц мадам Спраут, а не промозглую сырость лабораторий. Огромная редкость, кстати. Остальные на подобное не осмеливались. Предпочитали торчать на всех факультативах по зельям, даже если в гробу они их видели — вместе с тем, кто их преподавал. Ноги переставлялись с трудом, а хотелось бы идти быстрее, нужно было добраться до спальни — туда уже должны были доставить мой багаж. Предстояло разыскать сумку и учебники, но на моём пути выросли Нотт и Панси, а сзади догоняли Кребб и Гойл. Даже этими, с позволения сказать «приятелями» я обзавелся, последовав категорическому совету Люциуса. Я ощутил себя загнанным в угол. Не спасла меня толпа учеников. Глупо было надеяться на то, что при посторонних меня не тронут. Судя по лицам однокашников, разговор предстоял на редкость неприятный. Не то, чтобы я не ожидал его, но сейчас это было крайне не кстати. Я изменился, а все осталось прежним. Мне требовалось время, время, время. Обдумать, собраться-сжаться, настроиться. Эх, если бы успеть возвести крепость моего нового «я»! Но его не было — времени. И не было пока мощных, способных отразить атаку каменных стен вокруг моей только-только народившейся новой сущности. Её, эту новорожденную сущность, нужно было срочно вырядить в слизеринскую мантию и затянуть зеленым галстуком. Маскировка! Ну хоть это я понимал. Ибо я больше не слизеринец. Или не был им никогда. Мне вдруг показалось, что потраченные зря на «моём» факультете секунды вернулись из прошлого и проносятся сквозь меня, оставляя в моем теле невидимые, но болезненные крошечные отверстия. Скоро всю мою плоть развеет по коридорам равнодушного замка. Истаю, словно лепестки асфоделей под солнцем. О, нет. Как грязный снег промышленного магловского Лондона. Нет. Не возьмешь. — Отойдём, — Нотт кивнул на пустынный коридор. Я молча повиновался. Нотт был нашим негласным «предводителем дворянства». Снейп доверял ему безраздельно. Все конфликты улаживались Теодором ловко и быстро. И за это он пользовался максимальными привилегиями. И да, кстати, Снейп действительно не запирал провинившихся в карцер. Он предпочитал действовать руками Нотта. Даже парни шестого и седьмого курсов предпочитали не связываться с Тео. Никому не хотелось на своей шкуре испытать его «дипломатические таланты». Я невольно выпрямился еще сильнее, руки сжались в кулаки и тут же распрямились. Подбородок задрался выше. Сейчас начнется. — Из-за тебя мы уже потеряли пятьдесят баллов. Еще паршивая десятка и Вороны выйдут на первое место. Ты в курсе, что это значит, Малфой? Я не спешил отвечать. Правила менялись каждый год. Мало ли, что многоуважаемые преподаватели и фантазёр-директор придумали в этом. — Это означает, что мы теряем привилегию самим устанавливать расписание. Как обязательных уроков, так и тренировок по квиддичу. Снейп будет в ярости, если Вороны захапают все утренние часы под Заклинания и арифмантику. Я поёжился. Да уж. Снейп терпеть не мог возиться с уставшими, вымотанными на других предметах студентами. Зельеварение неизменно стояло первым, в крайнем случае — вторым. — А если из-за тебя просрем еще вторую позицию в рейтинге и лишимся походов в Хогсмит на месяц, то я лично начищу тебе морду, — лениво протянул незаметно присоединившийся к мини-трибуналу Джон Фримен, заменивший Флинта на его посту. — Ты меня знаешь. Нотт кивнул и приказал, глядя мне прямо в глаза, не моргая, словно годами брал уроки у Люциуса: — Мне глубоко плевать, что ты там натворил, почему и как собираешься выпутываться. У тебя неделя, чтобы потерянные из-за тебя баллы вернулись обратно. Можешь начинать лизать жопу всем преподам по очереди, особенно госпоже Генеральному инспектору. Если ты не в курсе — Дамблдор теперь фикция. Всем тут заправляет Амбридж. Кребб и Гойл неловко запоглядывали на меня, Панси погладила по плечу: — Драко… Меня вдруг накрыло, я невежливо отстранил её руку: — Нотт, Фримен, я вам что, малявка-первокурсник? Нашли, кого пугать. Раз вам нет дела до моих проблем, то мне нет дела до проблем факультета. Лично я обойдусь без походов в Хогсмит, а Снейп перетопчется без первых уроков. Панси растерянно отступила на шаг, лица даже моих бодигардов посуровели, Фримен покраснел, на его скулах заходили желваки. Нотт держал себя в руках, уголок его рта словно провалился в щеку — это у него означало презрительную ухмылку: — Ты… Он не успел договорить — нас всех на мгновение окутало туманом, который тут же сгустился в Кровавого барона. Все почтительно замерли. Барон мог отменить решение любого декана, хоть и случалось это крайне редко. В прошлом году он избавил Кребба от наказания за протащенную в Хог бутылку огневиски, и снятые МакГонагалл баллы тут же вернулись на место. Я замер: Барон, похоже, знал о сути моих взаимоотношений с Люциусом. И молчал все эти годы. Но ведь и я раньше не позволял себе подобных высказываний. Что-то сейчас будет… Барон обратил потухший века назад взгляд серебристых полупрозрачных глаз на меня, словно раскаленными крючками вытягивая душу ближе к поверхности, чтобы призвать всех насладиться кровавым зрелищем. Вот он обвел взглядом вмиг притихших бывших однокашников и наконец сказал характерным для него глухим жутковатым голосом, проникавшим казалось не в уши, а сразу в мозг: — Не стоит подвергать сомнению вековые ценности факультета: проблемы каждого — это его личные проблемы. Но когда они затрагивают интересы дома, долг истинного слизеринца устранить их как можно быстрее. Иначе он не достоин принадлежать факультету сильнейших. Мы не презренные грязнокровки, которые сбиваются в стаи, чтобы выжить. Мы рождены повелевать. Он говорил всё это, постепенно приближая покрытое морщинами слабо светящееся лицо к моему. Он внушал мне то, что я слышал годами, точнее уже десятилетиями: от Люциуса, деда, всех окружающих. Ты должен быть сильным, ты должен уметь ломать других, иначе нахуя ты нужен. Только сильные достойны… Только сильные имею право… Только сильные будут… Но в этих рассуждениях был изъян. Я это понял на собственной шкуре. Я не сильный. Я слабак. И ничего не могу с этим поделать. Только притворяться, что я сильный. То есть я недостоин жить, раз не могу справиться с проблемами сам? Меня надо скормить оборотням? Пустить на корм червям? Или на ингредиенты для зелий Снейпа? Отчего это вдруг? От того, что Шляпу подкупил Люциус (не иначе!), раз она отправила меня не к вечно бегавшим стаей гриферам или хаффлам? Мне вот с некоторых пор стало казаться, что в одной из тех стаяй я бы выжил, даже несмотря на вечные траблы с гриферами. Я вспомнил, как мы сидели теплой компанией прямо на земле теплицы: я, Невилл и Цап, брали грязными руками и жрали еду, как бедняки-магглы — без десятков тарелочек, ножичков и вилочек. И смеялись, поглядывая друг на друга. А Цап нюхал косточки от фруктов и время от времени чихал, забавно сморщивая умилительную цветочную морду, напоминая то бульдога, то овчарку, то сразу всех крупных собак на свете. Я смотрел сквозь все приближавшиеся глаза Барона в непроницаемое лицо Нотта и медленно осознавал, что никуда я из Хога не уйду. Я останусь здесь. И буду играть по своим правилам. Пусть хоть убивают. Если я слабак, то меня убьют. Если я сильный — то выиграю. Так? А теперь нужно было срочно латать прорехи в расползавшейся на моей душе слизеринской шкуре. Раз я слабый, то мне уж тем более нельзя быть глупым. И я сказал, повесив голову и даже отступив на шаг, чтобы все видели глубину моего раскаяния: — Прошу прощения, минутная слабость. Больше этого не повторится. Кровавый барон довольно засеребрился, как делал всегда, когда среди его подопечных вновь воцарялся Закон и Порядок. Закон «Выживает сильнейший» и порядок «Ты должен сделать всё, чтобы стать им». Этакие ледяные глыбы, из которых сложена цитадель моего замораживающего кровь факультета. А я хочу сидеть на теплой земле теплиц, вгрызаться в сочные фрукты, смотреть, как смеется чумазый Лонгботтом, и гладить Цапа за его желтыми лепестковыми ушами.