Нет, сэр

Мне не было никакого дела до того, что происходит на уроке у Амбридж. Я думал о своём и механически выполнял то, что приказывают: переписал с доски строчки; вместе со всеми утвердительно кивнул в ответ на пролетевший мимо моих ушей вопрос; пошевелил губами, когда весь класс что-то хором рявкнул; открыл учебник на какой-то странице — раз все открыли. Открыл и уставился на ничего не говорившие мне буквы. Никакой информации в них не заключалось — просто бессвязный набор символов. Или это мне так только казалось, ибо мыслями я был далеко. Что, если дойти в своём самоубийственном неповиновении до таких высот, до которых еще никто на моей памяти не добирался — потребовать перераспределения? Вот просто взять и заявить: ошибочка, мол, вышла, Шляпа меня с Люциусом перепутала — совсем стара стала. И надеть Шляпу вновь. Куда она меня отправит теперь? Жутко интересно. Версия о том, что Люциус подкупил Дамблдора, и тот дал соответствующее указание Шляпе, не выглядела абсурдной. Во-первых, эта старушенция завопила «Слизерин!», не коснувшись даже моих волос! А во-вторых, как ни крути, а Люциус — один из членов попечительского совета Хогвартса. На его деньги за последние годы для школы сделано немало: покупка дорогущих метел для команды, передача довольно ценных книг библиотеке, ремонт одной из башен, полное переоборудование кухни, реставрация старинных картин, покупка проектора для кабинета ЗоТИ и многое другое. «Истинный благодетель!», — умилялась пресса. Стоило мне в который уже раз не достичь очередной запланированной Люциусом вершины моей школьной карьеры, как он вливал щедрые пожертвования и выносил мне мозги минимум часовым чтением нотаций: «Я столько денег трачу на твоё образование, а ты!» И дальше следовало наказание. Можно сказать, каждый кнат, вложенный им в Хогвартс, оплачен моей болью и унижением. Иной раз мне казалось, что я возненавижу каждый камень в этих стенах! Но, возвращаясь после наказания и едва не ползая по широким галереям и узеньким переходам, заходя в сумрачный класс зельеварения или с трудом карабкаясь по серебристой веревочной лесенке в класс прорицаний, я не чувствовал злобы к этом старому славному замку! Я был счастлив, что на свете есть место, где можно хоть ненадолго укрыться от жестокости Люциуса и умоляющих глаз матери, от её торопливого шепота: «Прошу тебя, Драко, не раздражай папу, он ведь так любит тебя! Он работает, не покладая рук, чтобы обеспечить тебе прекрасное будущее!» Интересно было бы наконец-то узнать, где это Люциус «работает», где вообще в нашем крошечном мирке можно заработать хотя бы на содержание теплицы? Я подозреваю, что нашел ответ. И в этом самом ответе кроется тайна, кому и зачем нужна была вся эта жуткая история с Тем-Кого-Нельзя-Называть, о которой сейчас предпочитают молчать, но газеты того времени лежали в школьной библиотеке в ожидании, пока до них доберусь я. И дождались. Я стал перебирать черты своего характера и сортировать их по факультетам, приходя к неутешительному выводу, что Шляпа, похоже, не так уж и ошиблась, а тем временем в классе начало что-то происходить. Я поднял голову и обомлел: за первой партой, почему-то абсолютно не на своем привычном месте, сидела, то есть, уже стояла Грейнджер! Живая и вроде невредимая, если судить по тому, с какой страстью она что-то втирала Жабе. Я прислушался и обомлел. Ой-ой-ой, девочка… А вот это ты зря. Ты не понимаешь, кому ты что-то там пытаешься доказать. По моей спине пробежали мурашки, когда я представил, на что способна обозленная Амбридж. Судя по тому, как она высказалась о профессоре-оборотне «чрезвычайно опасный полукровка», если вспомнить то, о чем я слышал, бродя меж гостями Люциуса, если прибавить к этому раны на моей спине, то… То лучше бы тебе заткнуться, грязнокровка. И не подводить под наказание ни себя, ни своих идиотов-дружков. О, Мерлин, а что это несет Поттер? У них, что, у всего Гриффиндора разом инстинкт самосохранения отбило? Пока Поттер всеми силами старался заработать на свою спину те впечатляющие ощущения, от которых еще не отошел я, я был не против: так ему и надо. Полезно знать, что бывает, когда пристаешь к иным дамочкам. Но вот Грейнджер опять вскинула вверх руку, и я, в очередной раз представив, как на тонкую девчачью спинку опускается трость, сделал то, что мне и в голову не могло прийти еще неделю назад. Я спешно накорябал левой рукой «Умоляю, заткнись!», бросил горе-учебник в сумку и прошел мимо Грейнджер к столу Жабы. Мгновение, и записка легла точно в ладонь неосведомленной юной мисс. Вряд ли поможет, но я попытался. Все-таки вчера в библиотеке Грейнджер почему-то протянула мне мою палочку и, судя по всему, не усугубила мою вину. А могла бы красочно расписать, как я столкнул ее с лестницы! Если бы она это сделала, МакГонагалл мне бы уже лично все мозги вынесла прямо там, в теплице. Правда, Грейнджер зачем-то принялась играть в шпионские игры, но, похоже, это у гриффиндурков в крови, ничего с этим не поделаешь. Если их не сожрал хагридовский Пушок, то обязательно нужно повстречаться с василиском. Или нарваться на порку от садистки. — Госпожа Амбридж, сожалею, но я вынужден покинуть ваш замечательный урок, меня ожидает отец. Я ознакомился с целями и задачами курса и больше не могу испытывать его терпение. Слопала за милую душу. Губы растянулись в гаденькой усмешечке, глаза вылупились еще сильнее: — Возьмёте домашнее задание у однокурсников, мистер Малфой. — Да, моя госпожа, — как можно более подобострастно поклонился я и стиснул зубы, когда весьма ощутимо натянулась поврежденная кожа на спине. Я объявляю тебе войну, тварь. И если мне для этого нужно будет объединиться с гриффиндурками, я это сделаю. А заодно и проверим — так ли умна Грейнджер, как ее превозносят профессора, или она тупая зубрилка, как о ней отзывается Снейп. У самой двери я мельком обернулся и кольнул взглядом изумленно пялившуюся на меня Грейнджер. Прочла уже, значит. Давай, девочка, думай. Я прошел несколько ярдов по коридору и остановился у окна. Вскоре раздался звук открываемой двери, и я поспешил к небольшой нише за поворотом. Только там у нас была минута, если я не ошибся. Минута вдали от взглядов развешенных где только можно портретов, минута вне пристального внимания жадных до малейших сплетен, измученных тысячелетней смертной скукой привидений, не говоря уж о случайных свидетелях из числа живых обитателей школы. И я не ошибся. Легкие быстрые шаги, переходящие на бег, «Малфой!» — еле слышным шепотом. Я высунулся из ниши, кашлянул, сделал страшные глаза: цыц, мол. И тут же юркнул обратно. Я хотел всего лишь предупредить, чтобы Грейнджер была крайне осторожна, намекнуть, что от Амбридж стоит ожидать огромных неприятностей, и, если повезет, хоть попытаться узнать, а чего это грязнокровка вдруг такая добренькая и что я ей за это должен. Но вышло иначе — нечто совершенно невообразимое. Произошло то, чего я и представить себе не мог. Безукоризненно ловко лопнул ремешок на сумке, идеально точно возле ниши вылетели учебники, перья, тетрадки. Грейнджер принялась неспеша собирать свое добро. — На твоей палочке следящие чары, — раздался шепот. — Ты выронил ее тогда, на лестнице. Я обнаружила ее утром во внутреннем кармане мантии, а вскоре явился твой отец и… Как он узнал? Мне, наверное, стоило бы издать какие-нибудь звуки, вроде «э-э-э… упс…», выражающие всю степень моего охренения, но я обалдел куда сильнее, поэтому молчал и пялился на тонкую руку, берущую по одной тетрадки и прячущую их в сумку. Наконец опомнился: — Палочка у Люциуса? — Да. Банальное «Акцио». Но есть еще кое-что. Мне твой отец предложил… Она не договорила, насторожилась, прислушиваясь, руки запорхали быстрее. — Что предложил? — я испугался, что она сейчас исчезнет. — Кто-то идет. Встретимся на «телятах». — Осторожнее с Амбридж, — только и успел ответить я, прежде чем последнее перо исчезло в сумке и Грейнджер, всё еще зачем-то кутавшаяся в мантию, торопливо зашагала по коридору. *** Есть в школе такой обычай: пасти «телят». То есть каждый вечер с четырех до половины шестого выгуливать первый и второй курсы на стадионе. Обычно этим занимаются старосты шестого курса или их добровольные помощники с четвертого, ибо должность «староста» на пятом курсе чисто номинальная: предполагается, что все силы должны быть брошены на подготовку к экзаменам, а не на беготню за мальками. Но никто не запрещает и префектам-пятикурсникам исполнить свои обязанности, если вдруг кому-то из них захотелось прогуляться по свежему воздуху. И это явление не столь уж и редкое. Особенно часто можно увидеть в роли пастухов рыцарей метлы и снитча — членов квиддичной команды. Мальки носятся на метлах в паре метров от земли, летают меж висящими в воздухе фишками, пробуют выполнить простейшие элементы, которые охотно показывают им игроки, или просто играют в догонялки. Высоко вверху над ними тренируется квиддичная команда. Иногда вниз залетают тренировочные мягкие бладжеры, тогда наступает радостный переполох, малявки-девчонки пищат и жмутся к трибунам, пацанва радостно бросается в погоню, пока бладжер, пожалевший, что попал в аквариум с пираньями, не спасает кто-то из старост и не возвращает команде. Иногда кто-то из особо борзых мальков наглеет, старосты тут как тут. Могут метлу отобрать и посадить обормота на трибуну — поостыть. Вскоре даже самые трусливые первокурсники привыкают к ежевечерним тренировкам и через месяц уже все прилично держатся на метлах. Пока ситуация позволяет, старосты или их помощники болтают друг с другом, хафлы и рейвены традиционно дружелюбны, гриффиндурки и слизерин охотно перебрасываются колкостями. Но случись что, неважно с какого факультета свалившаяся с метлы бестолочь, к нему устремляется тот, кто находится ближе. И всё вот это мне всегда нравилось — это было пусть и примитивное, но хоть какое-то подобие семьи. Огромной, неуклюжей, странной, но у меня не было и такой. Жаль, что это чувство появлялось только при выпасе телят. Оно было для меня настолько ценным, что я чуть ни все погожие деньки четвертого курса проторчал на поле. Частенько появлялся и Потти с Грейнджер и рыжим придурком. Парни охотно развлекали мелкотню, а Грейнджер забиралась на трибуну и погружалась в учебники, видимо, отдуваясь за всех троих. И вот теперь я впервые ждал ежевечерней забавы с особым волнением. Что такого мог предложить ей Люциус? Что вообще происходит? 11 Интересно, где Люциус? Он был зол, весьма зол, когда спешно ретировался из теплицы. И растерян. Ну по крайней мере мне так показалось. Я лишь один раз в жизни видел на его холодном высокомерном лице такое выражение. Правда, я тогда не понял, что к чему, но обескураженный взгляд человека, искренне непонимающего за что его так, я запомнил навсегда. Только в тот единственный миг он и был им — человеком. Но это быстро прошло. В тот же вечер я схлопотал от него так, что потом мне стало казаться, будто человека-Люциуса я выдумал сам, а на самом деле его никогда не существовало. Лишь через несколько лет, когда я подрос, начитался всякого и ещё больше наслушался, я понял, о чём был тот давний диалог между семейным колдомедиком и Люциусом и почему долго плакала мама, а потом ходила, словно побывав в объятиях Дьявольских силков, но сияя тщательно наложенными чарами гламура, так резко контрастировавшими с её затравленным взглядом. " — Сквиб? Это что, проклятие? Она так долго не могла забеременеть. Мы ведь столько лет пытались. И вот… — Близкородственные браки ведут к вырождению. Я уже не раз пытался вам объяснить… — Прекратите нести эту магловскую дичь! — Сожалею, господин Малфой, но мои слова вам подтвердит любой специалист. Обратитесь в Святого Мунго, съездите на континент. Можете продолжать верить в чудеса и искать древние артефакты, которые якобы помогут вам… — Замолчите, ради Мерлина, замолчите! — Скорее всего, это последняя беременность. Я настоятельно советую сохранить её. Возможно, у миссис Малфой больше не будет детей. — Что? Сквиба? Позор древнего рода? Да как вы вообще осмеливаетесь… Шарлатан! Вон!» Я медленно плелся в гостиную, меж печальными размышлениями обдумывая, где бы поесть, ибо ланч я проспал, а до ужина еще далеко. Раз Люциус до сих пор не прислал за мной своего ручного пса, значит, убрался домой. Странно. Я думал, он вознамерится спустить с меня шкуру прямо сейчас, в кабинете декана. У него же на руках такое доказательство моей никчёмности — потерянная мной палочка! Впрочем, в кабинете вряд ли — Снейп обычно кривил губы, презрительно усмехался и говорил, что не готов присутствовать при семейных разборках. Иногда это срабатывало: наказание откладывалось или даже заменялось на более сносное — если декану срочно требовалось подготовить огромное количество ингредиентов для зелий. Но чаще дело обстояло так: Люциус зашвыривал меня в камин и спускал шкуру дома. Ничего не мешает Люциусу вновь сдать меня Амбридж. Кровавый Барон как-то сказал, что в подземельях до сих пор не сняли цепи, которыми раньше приковывали провинившихся к столбу. И добавил, что лично он всегда предпочитал публичные наказания — чтобы другим неповадно было. Ну что ж, Барон, скорее всего, твоя ностальгия по прошлому вскоре сменится самой что ни на есть печальной реальностью. Возле меня материализовался домовик, сунул мне в руки записку и исчез. Еще не развернув послание, я уже знал, от кого оно: от запаха ванили меня пробрал ужас. «Мистер Малфой, в четыре часа в гостиной состоится собрание студентов старших курсов вашего факультета. Опоздание не допускается. Генеральный инспектор школы чародейства и волшебства Хогвартс Долорес Амбридж». Интересно, высокой чести получить личное послание удостоился лишь я? Или оно типовое — вставлены лишь имена — и разослано всем? А к дьяволу. Не пойду. У меня в четыре встреча с Грейнджер. С неизъяснимым наслаждением я разорвал розовый листок на мельчайшие клочки, бегом добрался до Астрономической башни и развеял по ветру. До четырёх часов я отсиживался в библиотеке. Правда, пришлось заверить мадам Пинс, что я великолепно себя чувствую и ронять книги на пол больше не собираюсь. Я принялся пялиться в учебник травологии, пытаясь понять, что именно могло вызвать у мадам Спраут столь лестное мнение обо мне. Мне казалось, что я знаю её предмет куда хуже того же Лонгботома. Прочитав введение и первую главу за пятый курс, я, как это и всегда бывало, незаметно увлекся: всё-таки, как ни крути, а учебники по травологии сильно отличались от остальных. Рисунки к ним рисовал мастер, которого обезглавили как раз за то, что он продал душу дьяволу — из-под его кисти выходили самые что ни на есть живые растения. Он же придумал заклинание, позволяющее так копировать его бессмертные творения, чтобы ни один лепесток не утратил красок, ни один листок не потерялся в путешествии длиной в сотни лет. Эх, магглы, магглы. Бессмысленный народ. Всё бы вам уничтожать, разрушать, сжигать… Кстати, а вот и он сам — давно ставший призраком — завис в ярде от меня, держит голову под мышкой, а рядом гарцует его призрачный конь. — Спасибо, сэр Пруденс, за ваши чудесные рисунки, удачной вам игры! Пруденс провёл призрачным пальцем по стеблю когда-то нарисованного им вьюнка-солнцепоклонника, тут же распустившего голубые цветы, будто он узнал своего создателя, вскочил на коня и исчез — всосался серебристым туманом в стену. Славная жизнь. Достойные творения. Его имя помнят в веках, по его рисункам всегда будут учиться студенты. Эх… Мне и не мечтать о таких подвигах. Талант! Талантище! Я вновь склонился над учебником, водя пальцем по рисункам, рассматривая, заучивая, размышляя. И старательно отгоняя постыдные мысли: что меня ждёт, когда Жаба увидит, что я не явился на собрание? Я, конечно, попробую отбрехаться: так мол и так, выводил телят на прогулку — староста я или кто? Но что-то подсказывает мне, что это прокатит у кого угодно, но не у меня. Я ж теперь для этой сучки любимое лакомство. Так, может, отменить встречу с Грейнджер? Не провоцировать садистку? Но тут во мне восставало всё моё новорождённое «я» — явно гриффиндорское, бесшабашное, идиотски-гордое: а пусть она идёт в задницу гигантского кальмара, дрянь. Не дождётся. Убить она меня не убьёт. Выживу. Едва темпус на стене библиотеки показал половину четвертого, я помчался в гостиную. По пути мне попался Уизли, двинувший меня плечом — явно в отместку за недавнее противостояние у теплиц, но я не стал задерживаться, некогда мне что-то доказывать, да и было бы кому. В гостиной уже вовсю шёл спор: кто выведет мальков на прогулку, если всем старшекурсникам велено быть на собрании? Средние курсы чуть из мантий не выпрыгивали, предлагая свои кандидатуры, но смысла в этом не было: по законам Хогвартса телят мог пасти только синьор. Нотт смерил меня недоверчивым взглядом, когда я заявил, что готов исполнить свои обязанности старосты, но ничего не сказал. Впрочем, я не просил, я просто поставил в известность — тем же высокомерным холодным тоном, каким сегодня разговаривал со мной Нотт. Похоже, он пока ничего не понял. Но это пока. Он не идиот, скоро разберется, что к чему. Он поймет, что я боюсь Амбридж. И будет шантажировать меня так же ловко, как проделывал свои делишки, зажимая в кулак факультет, заставляя каждого выполнять то, что было угодно ему. Сволочь. Но чего я хотел? Нотт — истинный сын своего Дома. Люциус многое бы отдал, чтобы я был таким: рождённым повелевать. Я выяснил, что все одиннадцать первокурсников, несмотря на запрет, привезли с собой мётлы. Даже девчонки. Отлично. Не придется пользоваться школьными — ленивыми, облезлыми и вечно норовящими побыстрее смыться обратно в подсобку к Филчу. Правда, народец немного расстроился, когда выяснилось, что вот прям сейчас вскочить на метлу и помчаться наперегонки сначала по широким коридорам Хога, потом вырваться наружу — за пределы замка нельзя категорически. До поля предстояло переться пешком. Второкурсники, которые уже имели право летать прямо с крыльца, снисходительно посмотрели на мелкотню и умчались. А мне тоже пришлось топать пешком, ибо я сомневался, что моя собственная, вся из себя крутая последней модели метла захочет иметь со мной дело — не хватало еще опозориться перед мальками. Погода была достаточно мерзкая: срывался небольшой дождик, холодно, но малышня, у которой уже был первый урок полётов, тут же принялась радостно носиться под присмотром важничавших членов квиддичной команды третьего и четвертого курсов. Отлично. Где же Грейнджер? Я присел на ступеньку трибуны, пока не рискуя пробовать свои силы на метле, но, похоже, что всё пройдет удачно: когда я крепко сжимал древко руками, метла отчётливо давала понять, что готова в бой. Грейнджер, как всегда, летала очень низко над полем — буквально на высоте пары-тройки метров, и никакие насмешки не могли заставить её подняться выше. — Да, я боюсь! — без всякого стеснения заявляла она. — Хватит с меня того, что я научилась с неё хотя бы не падать. Но в этом она, пожалуй, скромничала: она научилась не только не падать, но и довольно сносно проходила даже третью по сложности дорожку из семи. Для девушки вполне сойдёт. — Ты дрожишь, чуть ни с другого конца поля видно, — мельком кинула она мне и, не задерживаясь, пролетела мимо. Ещё бы я не дрожал. Это им тепло, вон уже как раскраснелись под защитой согревающих чар и отталкивающего дождь заклинания. А я дрожу, да. Некуда деваться: палочки нет, наколдовать нечем. В следующий виток Грейнджер окутала меня и теми, и другими чарами и вновь умчалась — кто-то из мелких львят сбил фишку, её требовалось вернуть на место. Это хороший предлог, чтобы не торчать рядом со слизеринцем. Я удивлённо пробормотал «спасибо». И впрямь вовремя — еще немного и у многих возникли бы вопросы: а чего это Малфой мокнет под дождем? Вскоре я согрелся и решился подняться в воздух. Метла вела себя достаточно уверенно, но… кто его знает. Я тоже поднялся на уровень первой линии трибун и полетел вдоль поля, старательно зацепив Грейнджер. — С дороги, грязнокровка! Она вскоре догнала меня, и мы полетели, не сказать, что совсем рядом, но и не слишком отдаляясь, со стороны казалось, что мы выясняем отношения. — Если кратко, то дело в том, что мне очень нужны деньги, крупная сумма, — тут же сообщила Гренджер. — И твой отец пообещал, что заплатит мне, если… дословно: «Если вы приложите все ваши мозги, мисс, чтобы мой сын возжелал всерьёз готовиться к межшкольной олимпиаде под вашим чутким руководством». Я оторопел: — Он же сам всю жизнь запрещал мне якшаться с грязнокровками! — Малфой, я в курсе, как к нам относятся чистокровные, не трать время зря, — сурово заявила она, — я не собираюсь тебя ни уговаривать, ни упрашивать. «Да» — работаем, «нет» — прощай. Вон Гарри уже на меня косится, я не хочу неприятностей. «Они у тебя точно будут, если я соглашусь», — подумал я, но вместо этого сказал: — Да, я согласен. 12 Первая прогулка не могла не окончиться неприятным инцидентом. И ладно, если бы столкнулись змеёныш и грифёр — обменялись бы в лучшем случае парой тумаков, их бы быстренько растащили, и на том инцидент был бы исчерпан. Но нет, в этот раз не смогли поделить дорожку из фишек оба моих подопечных — девчонка Дэвис, чьи шотландские предки охотно якшались с маглами, и самый что ни на есть чистокровный Тёрнер. — Мог бы и уступить даме, — визг Дэвис заставил меня поморщиться. — Даме? Не вижу тут никакой дамы, внучка кухарки, — заносчиво парировал Тёрнер. Оба стояли на земле в зазеленившейся от травы одежде — не слабо их протащило по полю. Но, судя по тому, как они орали друг на друга и замахивались руками и мётлами, никто ничего себе не сломал, слава Мерлину. Вокруг них уже зависли на мётлах любопытные. Еще бы — не часто доводилось услышать разборки среди слизеринцев. Это ж вам не какие-нибудь грязнокровки-грифёры, понятия не имевшие о манерах и чести Дома. Те частенько ссорились на глазах у всех, но дулись друг на друга недолго. Глядишь — уже через пару часов опять дружески хлопают друг друга по плечам и ржут. Как оказалось, о манерах и чести не слыхали и эти два засранца: Дэвис, не долго думая, огрела Тёрнера древком по плечу, тот в ответ замахнулся тоже, но не успел. — Акцио метлы! — Грейнджер указала палочкой сначала на метлу Тёрнера, потом на метлу Дэвис. Я забрал обе метлы и приказал сурово: — Сели на противоположные трибуны, быстро. И сидите там, раз не умеете себя вести. Тёрнер подчинился и направился к трибуне, а Дэвис и впрямь каким-то нарочито простонародным жестом уткнула руки в боки и воскликнула: — Да он же первый меня толкнул! Почему это я должна сидеть? Пусть сам сидит, раз он виноват. А я летать хочу! Услыхав такое, тут же передумал слушаться и Тёрнер: — Ты, дура, всё никак не могла облететь даже третью фишку, вечно всех задерживала! Не умеешь — ползай по земле, нечего на метлу лезть! — Так, понятно, — вздохнул я. — Прогулка окончена. Первый и второй курс возвращается в замок. Я немного растерялся, не зная, как без палочки собрать носившийся по немаленькой территории стадиона народ. Раньше достаточно было наколдовать сонорус, чтобы тебя все услышали и выполнили то, что требуется. Теперь я был лишен этой возможности, а какого-то специального знака, хотя бы примитивного «все ко мне» у нас не существовало. Теперь это упущение ставило меня весьма в неловкое положение. Я обратился к зависшему рядом третьекурснику — члену квиддичной команды: — Эдварс, наколдуй сонорус и собери народ. Летите в замок, присмотри за малышнёй, а я пройдусь пешком с провинившимися. Прибудете — вычистить одежду очищающими и усадить мелких за уроки. Понял? К счастью, тот был уже достаточно выдрессирован, не стал спорить и принялся выполнять приказ, а я вернул юным хулиганам мётлы и мы потопали к замку. Когда мимо нас пронеслись разозлённые прерванной прогулкой слизеринцы, Дэвис и Тёрнер наслушались немало гадостей в свой адрес. Я тоже получил пару-тройку злобных вопросов, но на большее никто не осмелился. Пока мы добирались до входа в замок, чуть ни с полмили, я немало потрудился, пытаясь вправить мозги малолетним идиотам. На входе нас встретил явно собиравшийся заменить меня на прогулке Нотт с метлой в руках. — Быстро вы вернулись, — сузил глаза Нотт. — Что произошло? Я отправил мальков в гостиную и повернулся к Тео: — Стандартный инцидент. Можно подумать, тебе не доложили. — Но нестандартное решение. С каких это пор за двоих отвечают все? Кто давал тебе право отменять прогулку? Тёрнер и Дэвис провинились и должны быть наказаны, но в чем виноваты остальные? Что за грифёрские методы решения? — Ты смеешь меня отчитывать, Нотт? Нотт с некоторых пор взял за правило читать нотации даже однокурсникам, не говоря уж о мальках, высокомерно, явно подражая Кровавому барону. — Да, смею. Ты ведешь себя странно, Малфой. Уже не в первый раз ты нарушаешь основной закон: проблемы одного — не проблемы всех. Как можно воспитать лидера, если он всё время будет полагаться на кого-то, кроме себя? — Нотт, а ты не думал, что не все рождены быть лидерами? — не выдержал я. — Что есть те, кому не выжить без поддержки? — В таком случае, ты противоречишь самому себе, Малфой, — Нотт смолк, пока на крыльцо приземлялись двое хафлпафцев, как только они вошли в замок, продолжил: — Хороша поддержка — ты только что фактически натравил толпу разозлённого народа на двоих. И плюс к этому эти два малька всё равно понесут персональное наказание. — Персональное? Ты их накажешь? А может, хватит того, что все им уже высказали и выскажут ещё? Я полагаю, что на первый раз вполне достаточно. Почему вдруг именно ты решаешь, кто чего достоин? — Потому что я сильнее, Малфой. Это же так просто. Прав тот, кто сильнее. Ты дожил до пятого курса и всё ещё не понял эту простую истину? — И что? Ты накажешь и меня, о Всемогущий? — меня явно несло в ту сторону, откуда шансов выбраться не было, но язык — враг мой. — Да, накажу, — спокойно ответил Нотт. — Но предпочитаю действовать руками тех, кто куда сильнее меня. Я реально оцениваю свои скромные возможности, Малфой. А ты — разгильдяй, балабол и тюфяк. Я искренне сочувствую твоему отцу. Если бы я был подобен тебе, мой отец уже или сгорел бы со стыда или весь магический мир вскоре выражал бы ему сочувствие в его горе: «Драконья оспа (или что-то там еще) унесла наследника славного рода…» Теодор сказал это так спокойно, что у меня волосы, наверное, встали дыбом. В кое-то веки я, кажется, начал прозревать. И впрямь это заболевание было довольно популярно в чистокровных семьях. Так вот как в нашем мире сбрасывают неугодных младенцев со скалы! Достойное продолжение милых традиций Древней Греции. — Ты с таким ужасом пялишься на меня, Малфой, будто впервые об этом слышишь, — изобразил недоуменную ухмылку Нотт. — И да, если ты не желаешь понимать: я сделаю все, чтобы не умереть от драконьей оспы. Всё. Впервые за весь разговор его голос чуть дрогнул, а лицо окрасилось слабым румянцем. Неужели для него этот вопрос стоит достаточно остро? — Чтобы в свою очередь, если твой сын не оправдает твои надежды, соболезнования приносили тебе? Впрочем, наверное у твоего отца, кроме тебя, есть еще пяток-другой наследников, он вполне может позволить себе выбрать наиболее достойного, не так ли? — Мой отец, как и твой, не являются преклонными старцами, если ты вдруг не заметил. И вполне в состоянии сделать не только пяток наследников. Моего так и вообще ничего не удерживает: он вдовец, его осаждают толпы чистокровных потенциальных жён. В крайнем случае, признает бастарда. А теперь прекратил базар и топай к Долорес. Она, собственно, и послала меня на смену тебе. Заодно и расскажешь ей, как так вышло, что ты позволил грязнокровке Грейнджер отобрать метлы у студентов нашего дома — Тёрнера и Девис. — А почему это ты вдруг прекратил лизать жопу Снейпу и переключился на Жабу? — Я тебе только что сказал, что предпочитаю действовать руками сильнейших. Ты что, совсем идиот? Впрочем… Мне надоело перед тобой распинаться. Проваливай. Еще немного, и я бы кинулся на него, как последний магл, раз уж не могу проделать подобное со своим папашей, но Нотт демонстративно положил руку на торчащую из ножен рукоять палочки и опять чуть сузил глаза: не вздумай, мол. Я окинул взглядом этого «чистокровного». Выглядит, как всегда, идеально, но что-то мне позволяло сделать весьма смелые выводы, что не только Нотт-старший готов признать бастарда «в случае чего», похоже, дед Нотта уже это сделал. Теодор действительно был самым сильным магом на всём Слизерине. Уж ему-то «Драконья оспа» вряд ли грозит. Нотт скрылся в дверях, а я сел на ступеньки и сидел до тех пор, пока не начали рассеиваться согревающие и отталкивающие дождь чары, наложенные Грейнджер. А куда мне было спешить? В жадные лапы Амбридж? Под трость разозленного Люциуса? В гостиную, где меня встретят весьма неласково оставшиеся без полноценной прогулки однокашники? В теплицы, где обитает предатель Лонгботтом? Остается только библиотека. Пойду хоть займусь уроками, раз как-то так, в одночасье, у меня пропал весь смысл существования. Для чего я сейчас живу? Что мне в мире этом теперь? Почему так произошло, что из всех существ на Земле я могу хоть о чем-то поговорить лишь с Грейнджер? Я ни в коем случае не собираюсь лишать себя этого удовольствия — просто пообщаться, без чванства и подколок, с живым существом. Я так давно лишен этого — чуть ли ни всю жизнь. Есть, правда, еще мой верный домовик Илси, но я даже не знаю, жив ли он, или Люциус в порыве ярости исполнил свое давнее обещание и отрубил ему голову, чтобы лишить меня и малейшей поддержки? На крыльцо приземлились еще пара парней из Рейвенкло, и не обратив на меня никакого внимания, вошли внутрь. Больше никто не нарушил моего одиночества: дождь припустил сильнее, летать в такую погоду никому не хотелось, а чтобы добраться до теплиц, есть куда более короткий путь — через внутренний дворик с капризным фонтаном в виде каменной русалки, держащей на руках дельфиненка. Дева эта вечно старается облить водой каждого, проходящего мимо, но попадаются лишь мальки, они еще не в курсе, что нужно пройти между второй и третьей колонной греческого портика, оформляющего вход, и следовать точно по краю каменной дорожки. Туда струя воды изо рта каменного дельфиненка по каким-то причинам не поворачивается. Такое впечатление, что Русалка этот проход просто не видит. Из холла донесся бой часов. Ого, скоро ужин. Жрать хочется так, что сводит давно уже пустой желудок. Надо идти в спальню, переодеться и топать в Большой зал, а то следующий раз, дай Мерлин, удастся поесть только за завтраком. Я резко поднялся, застывшее на холодном мраморе ступеней тело тут же отомстило мне, резанув болью левую ногу. Я покачнулся и схватился за стену. Досиделся, идиот. Нога не слушалась, едва я пытался сделать шаг, сильная боль отдавала в позвоночник. Я стоял, схватившись за стену, не решаясь сдвинуться с места, и видел себя словно со стороны: жалкое никчемное существо, что оно могло вызывать у любого нормального человека, кроме отвращения? Нафига таким, как я, жить вообще? Какой в этом смысл? Все желают видеть сильных, уверенных в себе, циничных, беспощадных. Пока этот цинизм и беспощадность направлены на кого-то другого. Впрочем, есть и те, кто подчиняется и унижается — не поверите — с удовольствием! — Драконья оспа, — вслух сказал я и хрипло рассмеялся. — Лучшее в мире средство решить все ваши проблемы! Мог ли Люциус пойти на то, чтобы… страшно даже думать о таком, но кто его знает, судя по тому, что он творит со мной, то… Ведь тот ребенок — предполагаемый сквиб — так и не родился. Что будет, когда Люциус окончательно уверится в том, что я непригоден? Если он всё еще надеется выбить из меня какие-то особые таланты, то это означает, что у меня есть шанс не умереть от «Драконьей оспы», не так ли? Он даже пошел на то, чтобы подкупить Грейнджер. В его исполнении это больше напоминает жест отчаяния. Понятно, почему он так поступил — Снейп отказался со мной возиться, а от других репетиторов Люциус не получил ожидаемого. Что будет с мамой, когда он убедится, что пороть меня бессмысленно, и даже Грейнджер неспособна сделать из меня гения в зельеварении? Мама скончается от той же напасти? Ведь развод в магическом мире, особенно в среде аристократии, дело немыслимое. А Люциус и впрямь еще не стар, ему нет и сорока, а он и в восемьдесят и в девяносто будет все так же бодр и полон сил. Маги, по сравнению с маглами, живут куда дольше. Он легко себе найдет ту, которая родит ему наконец-то долгожданного наследника. Получается, что своим неповиновением я подставляю маму? Что её жизнь зависит от того, насколько я смогу соответствовать ожиданиям Люциуса? Меня объял ужас. Я не могу теперь просто взять и свалить из Хогвартса. Мне не вырваться. Я вынужден играть по их правилам — ради мамы. Почти ничего не изменилось: всё та же бесконечная зубрёжка в отчаянных попытках удержаться хоть на втором месте в каждом предмете, только теперь за мои промахи и неудачи меня будет наказывать мой персональный палач — с удовольствием, долго и тщательно. А если я сдохну, то мама обречена. О, Мерлин, откуда мне взять силы? Я кое-как забрался в небольшой тамбур между наружными дверями и внутренними — его всегда тускло освещали два зачарованных несгораемых факела, и принялся растирать поясницу и ногу — надо было идти на ужин, а то сил на встречу с Амбридж не останется вовсе. Наивно думать, что Жаба простит мне неповиновение. Наконец немного полегчало, нога разогрелась, я смог, хоть и хромая, выйти в холл. — Малфой! — тут же раздалось неподалеку. Ко мне спешили Кребб и Гойл. — Ты где был? Мы тебя обыскались. Амбридж рвет и мечет. Велела найти тебя и доставить к ней, обещала сгноить на отработках, если ты продолжишь выделываться. — Отработках? — тоскливо усмехнулся я. Представляю, что это за отработки. — А что, у нас теперь декан Амбридж, что вы так спешите выполнить её приказы? — Малфой, что за вожжа тебе под хвост попала? — удивился Кребб. — Она куда круче старины Снейпа. Она может уволить любого профессора. И Снейпа тоже. — А еще она может в два счета выставить любого ученика из Хогвартса. Оно мне надо? А тебе? — спросил Гойл. — Ты сачканул собрание, а там было такое, из-за чего теперь грифферы, да и все остальные вот где у нас! — Кребб торжественно вознес к потолку холла внушительный кулак. — И пикнуть не посмеют! Даже старосты! — подхватил Гойл. — Так что извини, но нам ссориться с Амбридж непонятно из-за чего нет никакого резона. Мы вообще не поняли, чего ты вдруг начал выделываться. Но если не прекратишь — тебе же хуже. — Ты сам пойдешь или тебя тащить? — пока еще довольно мирно спросил Кребб. Эти нарочито спокойные нотки в его голосе означали одно: потащит. Даже под взглядами посторонних. Кребб и Гойл обожали сильную руку. Неплохо их натаскали папаши — подчиняться тому, кто сильнее, кому выгоднее. — Иду, — только и оставалось ответить мне. Идти быстро я не мог — сильно болела нога. Выказать слабость при этих гориллах? Что может быть унизительнее? Разве что оказаться в подобном положении перед Грейнджер. Я шагал, стиснув зубы, изо всех сил стараясь не хромать. Коридоры наполнились спешащим на ужин народом. Подъем по лестнице на второй этаж оказался пыткой. Наконец мои бывшие с позволения сказать приятели буквально втолкнули меня в кабинет госпожи генерального инспектора Хогвартса и спешно ретировались — ужин дело святое. Жаба поднялась из-за застеленного розовой скатертью стола, сияя людоедской улыбочкой. Ребенок, дорвавшийся до конфет, выглядел бы менее счастливым. — Вы осмелились ослушаться моего приказа, молодой человек. Вы пытаетесь подорвать мой авторитет. Вы решили, что вы вправе отменить прогулку. Вы не воспрепятствовали незаконным действиям старосты гриффиндора Гермионы Грейнджер — она не имела никакого права отбирать мётлы у студентов. И вы потеряли палочку. Она медленно обходила вокруг меня. Слава Мерлину, на достаточном расстоянии — пока еще не касаясь меня своими мерзкими пухлыми ручонками. Пока еще. Но коснется, точно. Мне ничего не оставалось, как молча стоять, задрав подбородок повыше, стараясь не опираться на больную ногу. Я пялился на удивительно мерзкого котенка на блюдце, висевшем чуть выше остальных. Котенок злобно пялился на меня в ответ, потом скрывался в нарисованном домике, и вновь выскакивал. Хорошо, хоть молчал, в отличие от своей хозяйки. Она сделала круг, вернулась к столу и вдруг сильно хлопнула ладонью по столу: — На меня смотреть, гаденыш! Я невольно взглянул в её выпученные глаза, она удовлетворенно улыбнулась и тут же вновь вернулась к любимому занятию — говорить гадости сахарным ванильным голоском. — Слишком много проступков, Драко, чтобы я, призванная сюда укрепить пошатнувшиеся устои дисциплины этой недостойной пока называться школой обители детских душ, могла оставить ваше вызывающее поведение без должного внимания. Ничего себе завернула. Так витиевато, так напыщенно. Она что, пытается оправдаться в своих глазах? Ибо тут никого, кроме меня, её и десятка нарисованных котят нет. Мне стало смешно. Нет чтобы приказать мне снять одежду и подставить спину! Жаба устраивает целый спектакль. Ну-ну. Если ей так уж необходима подобная прелюдия. — Вы улыбаетесь? Я сказала что-то смешное? Вы подвергаете сомнению мой авторитет? — тут же взвилась она, переходя на визгливый режущий уши тон. Я вновь уставился на котёнка. Тот словно решил поддержать Жабу и не менее визгливо замяукал. У меня во рту стало кисло. Если так дальше дело пойдет, то меня вырвет. — Первое, что я сделала, вступив с должность генерального инспектора, это издала указ об отмене моратория на телесные наказания, так что я имею право на абсолютно законных основаниях спускать с тебя шкуру хоть каждый день, наглый щенок! — радостно оповестила она. «Ой, а то можно подумать, ты бы не нашла способ удовлетворить свою садистскую страсть без этого указа!» — мысленно сообщил я котёнку, поскольку смотреть на Амбридж было выше моих сил. — Строишь из себя героя? Молчишь? Думаешь, отец рано или поздно заступится за тебя? Не надейся! — Жаба вновь принялась обходить вокруг меня. Котята следили за ней круглыми желтыми глазами, словно надеялись, что и им перепадет кусочек моей тушки, когда этот людоед в юбке замучает меня до смерти. Мне всё это начало надоедать, я решил ускорить процесс: — Отойдите от меня подальше, пожалуйста, госпожа инспектор, у меня аллергия на ваши духи. Я думал, она залепит мне пощечину и выпорет тут же — размеры гостиной вполне позволяли размахнуться со всего плеча. Но вышло иначе. — Китти! — велела она тому самому котёнку с верхнего блюдца. — Ну-ка позови мистера Филча. Уродец мявкнул и удрал куда-то за край, но почти сразу вернулся и горделиво уселся в центре картинки — будто отрапортовал, что выполнил поручение. — Я не пойму, Драко, вы настолько глупы или перед поркой успеваете выпить болеутоляющее зелье? В этот раз я не дам вам такой возможности, не надейтесь. Здесь вам не меннор с верными слугами. Я докажу вам, что вы сильно ошибаетесь, раз решили, что можете грубить мне. Котята на блюдцах оживились и заорали на все лады — в гостиную вошел Филч со своей кошкой на руках. — Будьте добры отвести мистера Малфоя в подземелья и приковать к стене. Пусть подумает над своим поведением, пока я издам новый указ — о максимальном сроке заключения в карцере. Полагаю, неделя на хлебе и воде любого сделают послушным и кротким, как мои котятки. «Кроткие» котята во все лады подтвердили эту гениальную мысль. — И приготовьте розги, мистер Филч. Боюсь, что мистер Малфой из тех, в кого уважение к силе надо вбивать силой. Амбридж и впрямь достала чистый пергамент и уселась за стол, а Филч окинул меня взглядом, в котором горело торжество и предвкушение. Надеялся, что Жаба и ему, сквибу, позволит приложиться к спине чистокровного? Впрочем, какая тебе — почти сквибу — разница, чья рука будет тебя пороть? Я плелся по пустынным коридорам, впереди меня, указывая дорогу, бежала кошка Филча, а сзади время от времени подталкивал в спину донельзя довольный завхоз. А ничего так фантазия у старичка. Он всё красочнее и красочнее расписывал то, что меня ждет. Я буду висеть в кандалах всю неделю и ходить под себя, так что в моих интересах — самому сразу же раздеться догола. Воду он будет приносить мне раз в сутки, без хлеба я как-нибудь обойдусь, а еще он запустит в карцер крыс, чтобы они мне обгрызли пальцы на ногах. Вот такая незавидная участь меня ожидает. Интересно, чем это я так умудрился насолить лично ему? От нечего делать и чтобы хоть немного отвлечься, я принялся вспоминать все случаи своих непосредственных контактов с Филчем. Ну, если честно, на отработках у него я не отличался старанием и исполнительностью — как, впрочем, и все остальные залётчики. Кошку его я не пинал, гадости на дверях его каморки не писал, с сигаретами не попадался, ибо не курю, то же и с огневиски. От алкоголя я вообще старался держаться подальше, ибо слишком уж был велик соблазн найти хоть какое-нибудь средство, способное отключать мозги и хоть несколько часов в сутки проводить в блаженном забытье, не ощущая постоянного гнёта и унижения, не ожидая в любую секунду вызова «на ковер» за очередную провинность. В последний год я даже во сне не мог найти покоя — Люциус вполне мог выдернуть меня из постели и заполночь. Я так понял, что Филч не пылал именно ко мне какой-то особой ненавистью. Я для него был просто один из тех сволочей, которых следовало к стенке. В прямом смысле слова. Когда мы оказались в коридоре, ведущем в подземелья, я перестал держать спину и стараться не хромать. Кроме Филча свидетелей моей слабости тут не было, а он вскоре и так насмотрится, как я дергаюсь под ударами и ору от боли. От одного из толчков я чуть не упал, но успел схватиться за стену и удержался. Повернулся и посмотрел в довольную рожу завхоза. Мда… У человека явно начали сбываться все его мечты. — Шевелись, я еще хочу успеть на ужин! — Филч вновь подтолкнул меня в спину. — Нечего тут умирающего изображать. Я тебе еще ничего не сделал. Вот поем, наберусь сил и займусь тобой, сволочь чистокровная. Про «умирающего» я уже недавно слышал. Странно, что и глава магического рода и сквиб выражаются примерно одинаково, когда дело касается меня. 13 Карцер выглядел, как и положено карцеру — устрашающе, и явно был призван навевать тоску, ужас, желание выбраться отсюда как можно скорее. И сделать всё, чтобы не попадать впредь. Сырые, кое-как обтесанные каменные стены, капающая с потолка вода, хиленький магический факел над дверью, силящийся разогнать тьму. Вроде есть даже окно, во всяком случае что-то в стене забрано решеткой — толком не разглядеть. Холодно. Нога заныла сильнее. Да уж… Если я тут проведу неделю даже без порки, то хрен его знает сколько времени потом буду вынужден лечиться и выслушивать о том, какой я симулянт, слабак и дерьмо. Да Мерлин с ним, с выслушивать. Крайне хреново то, что я пропущу уроки, сначала пока буду отбывать наказание, потом пока хоть немного восстановлюсь. А это, даже если магия будет не особо выделываться, еще дня два-три, не меньше. Итого дней десять. Придется догонять программу. «Догонять» так, чтобы удержать хотя бы злосчастное второе место в классе, это означает, что мне придется зубрить целыми днями, без малейшей надежды нормально выспаться кроме, как в воскресенье. — Раздевайся! — Филч подтолкнул меня к цепям, прикрепленным к кольцам в стене. Меня и без того пробирала дрожь, если я буду висеть тут голым, то мой хилый организм весьма скоро отреагирует жестокой простудой. Люциус частенько отдавал приказ запереть меня в подвале нашего замка, но дело не заходило дольше пары дней и условия там были куда более приемлемые, хоть и не сказать, что курорт, конечно. Не говоря уж о том, что была возможность сходить в туалет, выпить воды и даже вдоволь валяться на сухом деревянном полу. А что будет, если я не подчинюсь приказу? Снять с меня одежду заклинанием он не сможет — сквиб же. В тот же миг я узнал, что будет, и это будущее было крайне простым и доходчивым: увидев, что я тяну время, Филч залепил мне мощную оплеуху. Мужик он нехилый, так что меня швырнуло к стене. Он тут же влепил мне еще одну. Больная нога подвернулась, и я неловко упал прямо в небольшое углубление посреди карцера, наполненное водой, капавшей с потолка. — Добавить? Или сам разденешься? В голове звон, одежда вымокла моментально. Я кое-как поднялся на четвереньки, потом подполз к стене, подальше от Филча, вцепился в камни и встал, стараясь не опираться на больную ногу. Понятно, что уж тут неясного: он сейчас врежет мне еще пару раз, а потом сдерет с меня вещи сам. Очень уж хотелось дать по его ухмыляющейся роже, но не обучены мы магловскому банальному мордобою — негоже высокородному марать руки о презренных плебеев. Да и толку-то? Только лишний повод Амбридж добавить мне неприятностей. На шаг «исключить из Хогвартса за нападение на сотрудника» она не пойдет, но все остальные меры воздействия — в её руках в прямом смысле слова. Я оперся плечом о ледяную стену и принялся раздеваться. *** Ну что… стою вот. У стены. В кромешной тьме. Голый. Босиком. Всю одежду, даже нижнее бельё, унёс Филч. Единственный факел тоже забрал он. Не знаю, сколько прошло времени. Кажется, что много, но, наверное, это обманчивое ощущение. Меня всё еще бьёт озноб и очень хочется пить и в туалет. Голод грызет пустой желудок. Сильно затекли поднятые вверх руки. Ноги онемели от холода. От стены веет ледяной сыростью. Стоит опустить голову, как лоб соприкасается с кладкой, виски тут же начинают ныть, словно не к стене прислонился, а ощутил поцелуй Повелительницы Снегов, заманивавшей в свой белоснежный мёртвый замок искателей сокровищ. Мне кажется, что и я скоро обращусь в одну из её ледяных скульптур, мои волосы, ресницы и брови ощетинятся иглами инея и я усну навсегда. Эх, сказочки. Не уснуть, не надейся. Хорошо хоть ржавые тяжеленные оковы, впивающиеся в запястья, находятся на такой высоте, что можно стоять на полной ступне, а не висеть, едва касаясь стылого мокрого пола кончиками пальцев. Не знаю, какой урок я должен вынести из этого унизительного наказания, больше походившего на пытку. Понял я пока лишь одно: я не могу допустить, чтобы с моей мамой случился несчастный случай или она скончалась от болезни. Не могу и представить себе, что в ее смерти, пусть даже косвенно, повинен я. Как-то надо жить, выживать, искать силы, чтобы противостоять чуть ли ни всему миру: Люциус, Жаба, Филч, однокурсники и моя собственная никчемность. Мне показалось, что справа от меня что-то промелькнуло, беззвучное, слабо светящееся. Я закрыл глаза, не желая видеть того, кто сейчас начнет читать мне нотации о том, как должен себя вести и к чему стремиться истинный слизеринец. Но потусторонний мертвенный голос не спешил нарушать тишину, и я повернул голову, пытаясь понять, что нарушило моё заточение. Ничего, наверное, показалось. В кромешной тьме слышен только звук падающих с потолка капель. Если бы я не был приучен Люциусом к долгим часам в одиночестве, то теперешнее моё положение могло бы показаться куда более тяжелым, но меня не тревожат никакие страхи, темноты я не боюсь, крыс пока не слышно. Плохо то, что стоять на левой я не могу, правая уже подгибается от усталости, а стоит повиснуть на руках, чтобы дать ей передышку, как становится трудно дышать, душит кашель, оковы, кажется, вот-вот перережут запястья. Наверное, у Дамблдора были веские основания запретить телесные наказания и содержание в карцере: народец, видимо, стал куда хлипче прежнего и уже не мог так легко выдерживать то, что не убивало их отцов-дедов-прадедов. Возьмем меня: вряд ли я пробыл тут больше часа, максимум двух, а чувствую себя так, словно руки вот-вот отвалятся. Провисеть в таком виде неделю? Возможно ли это вообще? Боюсь представить, во что превратятся мои руки. Можно ли их будет после этого починить даже уникальными зельями Снейпа? Конечно, в моей голове зрели всевозможные планы мести: Люциусу, Жабе, Филчу и даже Нотту, хотя последняя кандидатура была такой же жертвой обстоятельств, как и я. Вся его вина передо мной пока заключалась в том, что он был сильнее и поступал в соответствии с традициями слизерина. Созревали эти планы и тут же размывались ледяной водой логики пока еще не до конца изменившего мне разума: ну, допустим, швырнуть какое-нибудь гадкое заклятие вроде «фурункулус» Жабе и Филчу в задницу особого труда не составит. И подставить кого-то из гриффиндора — того же Уизела или Потти, чтобы подозрение не пало на меня, тоже. И что? Чего я этим добьюсь? Вылечатся в два счета и примутся лютовать пуще прежнего. Нет, тут нужно что-то иное. Филч без Амбридж — пустышка. Сидел и помалкивал, пока она не появилась в Хоге со своими садистскими указами. К черту Филча. Сам он вряд ли осмелится проявить инициативу. С Люциусом мне не совладать в любом случае. Да и смысл? Оставить мать вдовой? Она не сможет удержать в руках империю отцовского бизнеса — всё развалится, будет растащено на куски. Для управления тем, что составляет львиную долю состояния Малфоев, нужны мозги, здоровье и серьезное образование. Поэтому Люциус все еще не оставил надежды вырастить преемника из меня. Я то закрывал глаза, то принимался вглядываться во тьму, стараясь отвлечься от неудобств и боли. Нос, как и следовало ожидать, тут же заложило, разболелась голова. Хорошее средство заставить человека подумать о своем поведении и смысле жизни — приковать без одежды к стене в холодном сыром помещении. Но не в моем случае. Сколько бы я не думал, смысл жизни оставался прежним — постараться не сдохнуть и, по-возможности, отравить жизнь Жабе. Если на это хватит сил. Озноб постепенно перестал меня мучить, начало клонить в сон, то ли тело привыкло к холоду, то ли уже наступила глубокая ночь, раз так хочется спать, что и холод не помеха. Но висеть на руках было слишком больно. Чудилось, что это будет продолжаться вечно: задремал — подкосились ноги, повис, очнулся от боли в руках и кашля — кое-как поднялся на отчаянно противившиеся этому ноги. И так раз за разом. Да, пытка получилась знатная. Порка по сравнению с ней начала казаться вполне терпимой. Теперь мои терзания по поводу стыда от того, что Жаба увидит мою голую задницу (и не только задницу), казались смешными. Где носит Амбридж, хотел бы я знать? Уже бы выполнила то, что намеревалась, глядишь, повезет сползти в обморок — хоть не буду ничего ощущать какое-то время. Мысль о том, что Жаба решила заняться моей спиной и задницей после того, как я провишу тут неделю, была, мягко говоря, пугающей. Мне показалось, что я услышал издевательское «кхе-кхе» Амбридж, дёрнулся — свело судорогой руку, и ударился лбом о выступ в стене. Сознание прояснилось, а судорога перекинулась на одну ногу, потом сковала другую. Чёрт… Как я выдержу эту неделю? Как вынести хотя бы сутки? Очень хочется пить, я попытался подцепить языком капли, которые вроде как должны были стекать и по этой стене, но вот хрен там. Стена влажная — да, но воды получить не удавалось. То ли это самая относительно сухая стена из всех в этой каменной гробнице, то ли… То ли это вообще аттракцион — заклятье агуаменти, наложенное на остальные стены для антуража и для того, чтобы узник как следует помучился от жажды, слыша манящие звуки, но не в силах добраться до воды. Чтобы не спать и не думать о том, как бы так исхитриться, чтобы не рехнуться тут за неделю, я начал вслух читать стихи, отрывки из поэм, баллад и сказаний. Помнил я их довольно много. Проклятая память отказывалась впитывать сухие страницы прозы учебников, но рифмы отзывались во мне каким-то странным теплом и надолго оседали в омуте вывернутых малость не туда мозгов. Не раз бывало так, что я и сам ни с того ни с сего сочинял корявые странные вирши, но никогда не записывал их — не дай Мерлин, они попались бы на глаза Люциусу. — Длинная лестница в башню ведет… Дева в той башне таит ото всех Древние книги, а в них письмена колдовские… Даром владеет она небывалым — видит насквозь она судьбы людские… Я запинался, припоминая позабытые слова, кашлял, смолкал, боролся, как мог, с судорогами и болью, но упрямо продолжал рассказывать тьме то, что сочинил этим летом, когда после очередных ласковых отеческих поучений Люциуса дополз до постели и забылся сном. И в том сне мне пригрезилась гравюра, виденная в старинном фолианте: девушка лёгкая и тоненькая, как тростинка, у входа в башню, явно спешит спрятать толстую книгу. И ничего о той девушке, кроме сухой строчки: «Гравюра найдена при разборе старинных рукописей Хогвартса, художник неизвестен». Всю ночь я в полубреду шептал сами собой рождавшиеся на языке строки, словно кто-то мне нашептывал полную печали и грусти историю ведьмы-предсказательницы. Справа опять мелькнуло что-то, я испуганно смолк. Только свидетелей моей душевной слабости не хватало. Приведения любопытны, сплетники чёртовы. Растреплют картинам, а те — рано или поздно Пивзу. А тот деятель не угомонится, пока не донесет каждому весть о том, что нашелся повод поиздеваться над очередной жертвой. Школьный народец падок на то, чтобы накинуться на кого-нибудь всей стаей. И я сотни раз еще услышу перековерканные и опошленные строчки, произнесенные мне в лицо и за спиной с соответствующими комментариями. Бля… Даже в карцере покоя нет. — Кто… кто тебе рассказал эту историю? Слышать волнение в потустороннем голосе было странно. Я, не сдерживаясь, застонал. О Мерлин, кого сюда принесло? — Мы никому не рассказывали об этом. Откуда ты это знаешь? Я выкрутил голову, как мог, и обомлел: возле меня, чуть покачиваясь, завис слабо светящийся, но вполне достаточно, чтобы четко видеть его в кромешной тьме, призрак той самой девушки, о которой я сочинил балладу. Длинные белые волосы, книга в руках, длинное платье, с горящей чуть ярче, смутно знакомой магической вышивкой по подолу, воротнику и рукавам. Да, это вне всякого сомнения она. А я думал, что на гравюре была изображена фантазия художника. Я попытался вывернуться сильнее, чтобы посмотреть, одна ли она или явилась вместе со своей ужасной семейкой. Её высокородный отец проклял несчастную за связь с маглом. Проклятие вскоре свело предсказательницу в могилу. А вскоре туда же последовал и её брат-близнец, которому не повезло родиться уродливым карликом. Только обожаемая красавица-сестра любила его, кривобокое кривоногое страшилище, только она видела в нем человека и только она могла остановить его, когда в припадках ненависти ко всему миру он принимался за свои злобные выходки, больше походившие на неумные проделки глупого ребенка. Их папаша, избавившись от неполноценных детишек, благо, что мать умерла в родах, быстренько женился на самой что ни на есть чистокровной наследнице древнего рода в мечтах о появлении идеальных наследников, но и тут что-то не задалось! Был он не только неумен, но и ревнив сверх меры, зарезал свою последнюю любовь и сам отправился вслед за ней в царство призраков. И не осталось на земле никого, кто мог бы продолжить его род. Такая вот печальная безнадежная история привиделась мне той ночью. Я её сам выдумал! А теперь оказалось, что не сам. Словно кто-то нашептал её мне. Я хрипло засмеялся и тут же закашлялся — о, Мерлин, даже свою собственную балладу и ту сам сочинить не смог, раз она оказалась не моей. Наверное, я просто слышал её в детстве, поэт хренов. Я даже поклялся не переживать по этому поводу: никчемность, она и есть никчемность. Да и стишки у меня нескладные и корявые. — Простите мне, прекрасная леди, мой вид и то, что я посмел оскорбить ваш нежный слух своими грубыми виршами, — просипел я, ибо как ни пытался я сделать вид, что мне пофиг на собственные стихи, а в горле почему-то застряли колючки слез. Нет, ну не идиот ли я? У меня скоро руки отнимутся, я их уже почти не чувствую, а я печалюсь о том, что не я сочинил мою балладу! Похоже, у меня едет крыша. — Ах, нет-нет, что вы! — Леди подплыла ближе, коснулась моего лица призрачной рукой. — У вас получились прекрасные стихи, наверное, Фея сновидений нашептала вам мою скорбную повесть, она известная сплетница. Каждая ваша строчка теперь навек останется во всё ещё тлеющей в моём призрачном теле памяти. — Рад служить вам, моя Леди. Не предскажете ли вы мне, сколько мне еще мучиться в этой темнице? — К сожалению, вместе с жизнью я потеряла и свой дар, — печально ответила Леди. — Что я могу сделать для вас, мой менестрель? Я задумался. И в самом деле: что? Разве что попросить её не уходить, побыть со мной еще хоть немного. Всё-таки легче переносить нескончаемую пытку, когда тебя кто-то отвлекает от усталости и боли. Пока я размышлял, Леди вдруг раскрыла, а потом резко захлопнула свою книгу. Словно звездопад из мельчайших туманных звёздочек осыпал стену, к которой был прикован я. В тот же миг я почувствовал, что в карцере появился кто-то еще, и тут же раздался знакомый ехидный голос: — Здравствуй, милая сестрица, ты звала меня?