Нет, сэр

Я обомлел. Вот это сюрприз так сюрприз! Крайне неприятный. Да это же Пивз! Собственной персоной. Хотя в темноте я не мог разглядеть паршивца, ибо он, в отличие от своей милой сестрицы, почему-то не светился, но его голос, словно сотканный из сотен насмешливых, глумливых, похабных оттенков, спутать ещё с чьим-то было трудно. Впрочем, сейчас это создание выражалось максимально почтительно. Странно было слышать пусть и потусторонние, но вполне себе понятные нотки привязанности и любви — насколько это существо вообще способно к таким чувствам. Я полагал, что Пивз — полтергейст — сгусток магической энергии, словно кто-то из основателей в раздражении стряхнул капли магии, будто капли воды с только что вымытых рук, и обнаружил, что руки надобно помыть еще раз. И вот это сконцентрированное раздражение летает столетиями по замку, делая гадости и наслаждаясь отрицательными эмоциями. Но нет. Оказывается, это приведение. Тогда отчего оно так мало похоже на своих призрачных собратьев? Почему так сильно напоминает вполне себе материальный объект? Начнем с того, что оно непрозрачное, не светится и легко может швырнуть вам в голову от огрызка им же сожранного яблока до навозной бомбы. Ничего ж себе призрак! Я так увлёкся загадкой Пивза, что на время позабыл и о своём бедственном положении, и о том, что этот подлец сейчас растреплет по всей школе о том, что видел меня в самом что ни на есть неподобающем для аристократа виде — голым и в цепях. — Милая сестрица, прости, но ты, наверное, забыла, что вот уже лет триста, с тех пор, как Толстый Монах напоил меня элем из своей волшебной бочки и я окончательно обрёл плоть, я не могу видеть в темноте. Кто тут у тебя? Моей спины коснулось что-то, будто Пивз решил ощупать меня руками. Я инстинктивно дёрнулся в сторону, пытаясь уклониться от волне себе крепких живых пальцев с явно нестриженными ногтями. — И любила она его, словно частичку самое себя — чёрные кудри чесала своим костяным гребешком, нежно пеняла за шкоды, творимые им, — произнесла Леди. — Братец, это мой менестрель. Он сочинил предание о нашей семье. Помнишь пророчество? — Ох, нихуя ж себе! — совершенно по-магловски выругался Пивз. — Этого только не доставало! — И покаянно добавил: — Прости, моя ненаглядная, со студентами пообщаешься и с некоторыми профессорами — еще и не то вырвется. — Эй, человек, ты вообще кто? Как звать? И что ты тут делаешь? Я молчал, хотя в мою поясницу довольно болезненно ткнули пальцем — говори, мол. — Милый братец, мы должны спасти менестреля, люди хрупки. Он долго не протянет в заточении, — умоляюще проговорила Леди. — Ты не мог бы позвать кого-то на помощь? Я ведь проклята — даже если меня пропустит заколдованный сумрак подземелий, моим словам не поверят. — Любимая сестрица, ну на кой Мерлин тебе сдалось то пророчество? Ты упокоишься навсегда, а я потеряю возлюбленную сестру и останусь совершенно один в вечности, если не считать нашего мерзавца-папашу. Он обречен вечно звенеть своими цепями, сволочь. Я дёрнулся ещё раз, когда горячие цепкие ладони пробежались по моему лицу, потом по телу, скользнув по груди. — Так, слушай сюда, мужик, — Пивз потянул мою голову назад за волосы. — Я могу позвать на помощь того, кого скажешь, но если ты хоть когда-то хоть кому-то напоёшь хоть пару строк из сочиненного тобой, то твоя земная жизнь превратится в ад. И посмертие тоже. Я обещаю. — Братец, милый, умоляю… — Голос Леди был столь печален, в нём звучала такая тоска, что кровь застыла бы в моих жилах, если бы я и без того не замёрз так, что даже рывок за волосы почти не отдался болью в заломленной шее. — Нет! — рявкнул Пивз. — Моё посмертие ужасно… Пожалей меня… Я столетиями блуждаю в подземельях, забытая и отверженная всеми. Я хочу упокоиться, погрузиться в долгожданный сон. Ты — рыцарь Замка, его защитник, у тебя есть дело на Земле, а у меня не осталось ничего… Умоляю тебя… В голосе Леди зазвучали слёзы. — Кто-то вспомнил обо мне на Небесах, послав мне Менестреля, значит, моё заточение подошло к концу. Сжалься надо мной, братец… Девушка в волнении то открывала, то закрывала фолиант, осыпая меня всё новыми и новыми снежинками-звёздочками. Они оседали и на полтергейсте, всё больше и больше, теснясь, покрывая его звёздной вуалью, пока наконец фигура Пивза не засветилась вся, будто он вновь стал приведением. — Ох… сестрёнка… — тоскливо провыл Пивз. — Ну хорошо… Глупо бодаться с пророчествами и судьбой. Хватка исчезла. Я ткнулся лбом в стену, не ощущая почти ничего, кроме всё усиливавшегося звона в ушах. — Моя л-леди… — еле слышно попытался достучаться я до призрачного сознания. — Снежинки… холодно… — Ох, простите, — Леди в последний раз захлопнула книгу. — Кого нужно позвать на помощь? Говорите! Кого? Смешно. Кому я нужен? — Никто не п-придет, — я с трудом размыкал всё сильнее немевшие губы. — Л-лучше скажите, что я могу сделать для вас? — Факультет какой, идиот! — рявкнул Пивз мне в ухо. — Что-то мне твой голосок смутно знаком. Слизерин? Отвечай! Он схватил меня за плечи и встряхнул. Потом еще раз. В голове у меня немного прояснилось. — Слизерин, — покорно ответил я. — И что с того? Только Барона не зови, я и без его нотаций скоро сдохну. — Хах! Я папашу и сам боюсь. Ладно, я полетел, а ты давай слушайся сестрицу, а то… Я, собственно, и не собирался её обижать. А Кровавый Барон, стало быть, — тот самый сволочной папаша этих несчастных детишек? Мда… Теперь мне Люц начал казаться не таким уж и гадом — всё познаётся в сравнении. — Потерпите, мой менестрель, помощь скоро придет. — Да какая там помощь? Я не столь наивен. И, тем не менее, огромное вам спасибо. — После двойной встряски язык у меня заработал чуть лучше. — Так что мне сделать, чтобы вы обрели наконец покой, моя леди? Что я могу? — Книга открыла мне пророчество, что если о нашей судьбе прекрасный менестрель споёт хоть одной живой душе, то мы с братом наконец освободимся, если того захотим. И вот оно начало сбываться. Но братец стал рыцарем Хогвартса, его посмертие решено, а мне не нашлось дело. Я хочу уйти. Моя судьба в ваших руках, мой менестрель, я имею право посвящать в рыцари, я чувствую — вы достойны этого. Вы согласны стать моим рыцарем? Леди в волнении преклонила предо мной колени и протянула ко мне свободную руку, словно к статуе какого-нибудь святого. Мне было бы смешно, если бы всё это не было так трогательно и до смертной тоски печально: от меня, самого ничтожного из презираемых, зависела судьба прекрасной девушки, в своей жизни никому не сделавшей зла. — Я, конечно, согласен, моя леди… Но, боюсь, вид у меня несколько неподобающ… И я, хм, петь вообще не умею. — О, что вы, не обязательно петь, просто расскажите хотя бы часть вашего сочинения тому, кто согласится выслушать, и сможет искренне вздохнуть о моей печальной судьбе. Этот вздох — ключ к вратам забвения. В тот же миг я исчезну навсегда и соединюсь с моим Небесным Отцом. Мне малость стало не по себе: верующая ведьма? Да может ли такое быть? Но, видимо, было, — нет оснований не верить бедняжке. — Да, я расскажу. Если когда-нибудь выберусь отсюда, — язык у меня вновь стал заплетаться, но я закончил вполне твёрдо: — Обещаю и клянусь! Может, хоть Грейнджер согласится выслушать? А то других кандидатур для вздохов у меня не было. — Я принимаю ваше служение, нарекаю вас Рыцарем Освобождения и дарю вам единственное, что могу подарить — мою книгу! — зазвенел во тьме хрустальный, острый, как клинок, голос. Леди подплыла ко мне, поцеловала в лоб и прижала к моей груди свою единственную драгоценность — фолиант, который на мгновение словно прилип к моей коже, но тут же осыпался вниз, к моим ногам, окутав меня метелью звёзд и снежинок. — Рад служить вам, Леди. Едва я прошептал эти слова, как в коридоре послышались шаги, в замке вскоре повернулся ключ, а тьму озарил влетевший первым и тут же скользнувший в гнездо факел. Я зажмурился, когда свет ударил по глазам. Интересно, кого это притащил Пивз? Эта загадка разрешилась моментально, едва я услышал пару весьма нецензурных выражений. Пивз, видимо, имел в виду именно этого профессора. — Мистер Малфой, какого дьявола вы тут делаете среди ночи? Да еще в таком виде? — Учусь ценить жизнь, господин декан, — честно ответил я. 15 Высвобождение моих запястий из ржавых браслетов кандалов оказалось делом хлопотным. Там была какая-то хитрая система защелок. Правый отстегнулся сразу, а левый заело. Он не поддавался ни пальцам профессора, ни алахамора, ни крепким ругательствам. Снейп вызвал Элиса и велел ему принести что-то, стоящее в таком-то шкафу, на такой-то полке. Тот аппарировал и вскоре вернулся с чем-то тускло поблёскивающим в свете факела. Большего я не смог разглядеть. У меня от усталости слипались глаза, я не держался на ногах — едва я убедился, что меня и впрямь пришли спасать, а не издеваться и пороть, тело отказалось слушаться. В голове поднялся звон, я слышал, как декан о чем-то спрашивает, но совершенно не мог разобрать, что именно он говорит. Он несколько раз хлопал меня по щекам, я честно пытался сказать, что не понимаю, чего он от меня хочет, но губы не хотели размыкаться, словно на них наложили заклятие вечного приклеивания. Что уж он там делал с помощью фиала, я тоже не понял, но вскоре левая рука оказалась свободна, меня потянуло вниз, словно я начал падать в глубокий чёрный колодец. Последней мыслью было: «Куда он меня сейчас потащит? К Люциусу? В больничное крыло?» Я попытался объяснить, что лучше бы он меня оставил в карцере — у меня нет сил на разборки с папашей. Не знаю, смог ли я донести до него эту самую важную на тот момент мысль, поскольку в колодец я всё-таки упал — лицо декана и так плохо видное в слабом свете факела, расплылось окончательно, отдалилось и наступила темнота. *** Мне чудилось, что я умираю, что душа не желает держаться в моём теле и рвётся на свободу, а само тело коченеет, его покрывает иней, и оно начинает медленно рассыпаться на морозные крупинки и маленькие звёздочки, совсем как те, что сыпались из книги призрачной Леди. Я боялся, что умру, так и не выполнив своё обещание, стану призраком и буду обречен вечно слушать упрёки Леди, что я так и не освободил её, хотя она посвятила меня в рыцари и отдала всё, что у неё было — книгу. Мне было крайне важно выполнить своё обещание — ну хоть одного-то человека на земле я должен был сделать счастливым? Хоть одного, пусть и умершего столетия назад, поэтому я очень обрадовался, когда передо мной очутилась Грейнджер и спросила строгим голосом, почему это я до сих пор не нашел её, чтобы обсудить, по каким дням удобнее заниматься. Я начал торопливо рассказывать ей о судьбе несчастной Леди, умоляя выслушать до конца, не прерывать меня и освободить несчастную пленницу. Почему-то было трудно дышать, будто та призрачная ледяная книга всё еще была прижата к моей груди, а не рассыпалась в карцере, я долго кашлял, собирался с силами и вновь упорно продолжал читать свои незрелые кое-как срифмованные вирши. — Да уж… не повезло детишкам. Во все века существовали папаши-идиоты, — голосом Снейпа заявила Грейнджер, и в этот момент я ощутил, как тяжесть, давившая на грудь, исчезла, мне стало спокойно и тепло, я выполнил долг. Пора и отдохнуть. *** Очнулся я в незнакомой комнатке — небольшой, скудно обставленной — кровать, стул, стол. На палату в больничном крыле это походило мало, на карцер тоже. Единственное окошко под потолком — не добраться, но что-то подсказывало мне, что солнечный свет там самый настоящий, а не колдография-живые обои. Я кое-как добрался до небольшой двери — заперта, толкнул вторую — за ней туалет и крошечная ванная. Точно не карцер. Тогда что это? Где я вообще? Ждать ответа на вопрос пришлось долго. Я успел выпить всю воду из кувшина на столе и съесть прекрасно сохранившуюся под чарами стазиса овсянку. Я бы съел что-то более существенное, но больше ничего не нашел, кроме нескольких смутно знакомых, словно уже виденных мною в каком-то тумане фиалов с зельями. Развлекаться пленнику, видимо, полагалось учебником по зельеварению за пятый курс. Едва я его заметил на краю стола, как вопрос «У кого это я?» отпал сам собой. Я припомнил, кто явился за мной в карцер, и почувствовал удивление, переходящее в панику: нажаловался ли Снейп Люциусу? Сколько дней прошло, как я тут валяюсь? Я болел? Простыл? Что меня ждет дальше? Снейп никогда меня не жаловал, в основном делал вид, что от пустого места толку больше. «Избалованный гавнюк» — довольно скромная оценка моих талантов и общественной значимости. Полагаю, что на самом деле он был обо мне куда худшего мнения. И вот, спрашивается, почему в таком случае, я сижу здесь, а не в карцере поместья? Ну, что же, будем развлекаться зельеварением. Голова болит, знобит, нога плохо слушается. Пока я дошел до туалета и обратно, поясница разболелась не на шутку, я вновь тащил ногу за собой, как неподъёмный груз. Руки опухшие, хоть и не столь сильно, как я ожидал, но не настолько, чтобы я не мог переворачивать страницы. Я укутался в одеяло и начал учить сначала — с первой главы. Читал вслух — мне так легче запоминалось, но голос вскоре сел. Солнце в оконце исчезло, стемнело, а мой покой нарушили лишь одни раз — Элис принёс суп, вареное яйцо, хлеб и яблоко. Мне, вроде бы, так сильно хотелось есть, но осилить я смог только суп. Остальное доел постепенно в течении долгого дня, в котором было лишь чтение учебника, сон и безрадостные думы о моём будущем. Я и так всегда был трусом, а пребывание в карцере Хогвартса сделало меня ещё и неврастеником — я вдруг ясно понял, что сейчас дверь отворится, войдёт декан и скажет: «Долорес думает, что тебя забрал отец, а Люциус полагает, будто ты в школе». Когда через минуту-другую заявившийся в мои аппартаменты Снейп слово в слово произнёс именно эти слова, у меня чуть не случилась истерика. Затряслись руки, потемнело в глазах, как я ни пытался скрыть это от декана, он смерил меня подозревающим взглядом и напоил зельями. Я еще не о чем не успел его спросить, как за закрытой дверью ясно ощутил чье-то присутствие и мучившие человека проблемы: «Будет ли сегодня Снейп в настроении проверить задачки на теорему Пифагора или опять отложит до завтра? Сколько можно откладывать? Мне нужно идти дальше! Я так не успею. А тут еще Малфой опять заболел… Что-то частенько он болеет. Чёрт! Мерлин!» Я изумлённо вслушивался в поток мыслей неизвестного, маявшегося за закрытой дверью, постепенно начиная понимать, что слышу мысли Грейнджер. Снейп потыкал в меня палочкой, похмыкал, велел принять душ, распарить как следует под струёй горячей воды следы от кандалов на руках, в течении пяти минут втирать в запястья вот этот бальзам в синей склянке, а потом скомандовать «Нокс!» и немедленно ложиться спать. Я так и поступил, не задав ни единого вопроса. Просто плыл по течению: меня не бьют, не унижают, со мной возятся, чего еще желать? Не буди спящего кентавра — не отделаешься от судьбы, им предсказанной. Когда я вылез, пошатываясь, из ванной, декан уже ушел. На столе стоял скромный ужин — кисель и яблоко, но я и его не осилил, до того вдруг почувствовал себя уставшим. Кое-как натер всё ещё немного распухшие запястья бальзамом и улёгся в постель. За запертой — я проверил! — дверью творилось что-то непонятное. То тишина, какая и окружала меня весь день моего заточения, то я вдруг начинал каким-то внутренним, непонятно откуда взявшимся чутьём слышать — или чувствовать? — обрывки фраз, формул, напоминавших формулы арифмантики, скупые строки определений и совсем уж непонятные слова, напоминавшие заклинания: «гипотенуза», «катет». Меня клонило в сон всё сильнее, но жуткое любопытство не давало окончательно отдаться в объятия Морфея, или как там его звали — магловского бога, насылавшего сон на тех маглов, что жили в Древней Греции. Я так и не понял, как так получается, почему я то слышу, то не слышу голоса за дверью. Пересилил себя, сонно сполз с кровати и поплёлся к двери, решив приложить ухо и подслушать, что же там происходит. Но напрасно: я не смог уловить ни отголоска тех арифмантических (если то вообще была арифмантика) страстей, что так ясно продолжали всплывать в моём мозгу. Да что за чертовщина? В какой-то момент я ясно понял, что занятия кончились, Грейнджер ушла, а дверь вот-вот отворится, войдёт Снейп, увидит меня, сидящего на полу и скажет: «Малфой, я велел быть вам в постели, или вы привыкли выполнять приказы только если вас выпороть хорошенько?». А потом он достанет по обыкновению из воздуха свою волшебную палочку, скривится, будто сама мысль о том, чтобы тратить на меня магические силы ему крайне неприятна, и отлевитирует меня в постель, заклинанием задернет полог и покинет комнату, буркнув на прощание: «Спать. Я сказал». Мысль о порке была крайне неприятной, я спешно начал подниматься, но застывшая на холодной полу нога была против резких движений, поэтому я не успел убраться до прихода того, чьи слова — слово в слово! и действия только что предсказал. Даже гримаса отвращения, искривившая тонкие губы была в точности такой, как я предвидел. Мне стало не по себе. Это что ещё такое? Почему, откуда во мне вдруг проснулся дар предсказывать мысли и действия людей? Это страдания в карцере на меня так повлияли? О, Мерлин, но если это действительно так, то Люциус прав в его уверенности, что наказаниями меня можно довести до такого состояния, в котором проснётся якобы дремлющая во мне до поры до времени какая-то небывало мощная магия и я превращусь из полусквиба в сильного волшебника. Я ещё долго лежал с закрытыми глазами, обдумывая своё открытие. Что-то во мне противилось таким рассуждениям, в чём-то тут был подвох, что-то явно не сходилось, но что именно? Мне бы так хотелось сказать: «Потекли обычные для начала учебного года деньки, наполненные уроками, домашними заданиями, эссе — не меньше двух футов! — чуть ни по каждому предмету», но нет, в этом году изменилось всё. И прежде всего, едва Снейп меня выпустил из персонального лазарета… А, кстати, я так и не понял, откуда он вообще взял в своих школьных аппартаментах место для дополнительной комнатки, не то, чтобы я хорошо знал план его жилища, конечно, но всё равно было удивительно. Да, вот — едва я вышел, поздоровевший, окрепший, лишь чуть приволакивавший ногу, после моего чудесного — иного слова не подберёшь — спасения из карцера, как в меня в полном смысле этого слова, вцепилась Грейнджер. — Малфой, — заявила она мне, без всякого стеснения и соблюдения конспирации, остановив прямо посреди коридора, — я тебе серьёзно заявляю: заканчивай болеть! Какого вообще чёрта тебя не было целую неделю? Чем можно было таким заболеть, что нельзя вылечить зельями в течении суток — максимум двух? Я невольно оглянулся — на лицах слизеринцев светилось любопытство. Правда, распознать его мог только тот, кто сам неплохо владел умением скрывать эмоции. Панси даже не повернула головы в нашу сторону, но по её замершим на застёжке сумки пальцам я понял, что она вся обратилась в слух. — Впрочем, это не моё дело, — тут же мотнула аккуратно убранной головкой Грейнджер, — но если ты еще раз позволишь себе сачкануть ещё даже и не начавшиеся наши с тобой занятия, платить Люциусу неустойку по контракту будешь сам. — Кхм… — неловко кашлянул я, — клянусь, что не пропущу ни одного, но разве это так уж необходимо — посвящать в наши дела весь Хогвартс? Через час только глухой не будет знать, что ты — мой репетитор. — Знаешь, раз твой отец мне дал карт-бланш, то… — шепотом начала она, склонив голову, но потом выпрямила спину, задрала подбородок и громко, чтобы все слышали, заявила: — Сегодня в семь будь добр явиться в кабинет профессора Снейпа! Ещё пару мгновений мерила меня взглядом, в котором горел непонятный вызов, затем резко развернулась и ушла. — И что это было? — Изумлённо протянула, поворачиваясь ко мне, Панси. — Тобой командует грязнокровка? И ты это терпишь? Только слепой, глухой или попадавший под заклятие «Обливиэйт» несколько раз на дню не был в курсе матримониальных планов Панси Паркинсон. И Люциус, разумеется, знал тоже. Но как-то неопределенно: может «да», а может и «нет». «Нет» — в том случае, если Тот Самый Николас Фламмель, всё ещё проворачивавший немало неизвестных мне, но явно приносивших благосостояние роду Малфоев дел с моим дедом — Абраксасом Малфоем, выдаст за меня свою ненаглядную пра-пра-пра… не знаю сколько там раз «пра» внучку Элоизу Фламмель, которой на данный момент было около пяти лет. Разумеется, желание родителей Элоизы не учитывалось — дедуля Николя был сущим проклятие для всего своего довольно обширного семейства и вершил суд да дело так, что никто и пискнуть не смел. Родственнички, было, облегченно вздохнули, когда после истории с Квирелом и Шрамоголовым Дамбдор настоял на уничтожении Того Самого камня — в кои веки появился шанс избавиться от гнета тирана! А уж когда оба старика — Абраксас и Николя — подцепили в одном из своих питомников драконью оспу, то на лицах всех «сочувствующих» разве что не выражалась откровенная радость и отчаянная надежда: «Ну когда же они наконец сдохнут и дадут пожить молодым?» Но увы. Выздоровели! Оба! Видимо, у Фламмеля оставалось в запасе достаточно элексира. А я мало того, что жестокая тварь и трус, я, не поверите, эстет! То есть физиономия Панси, напоминавшая мопса, никак не могла разжечь во мне желание романтических бредней, даже если бы у меня на всю эту ерунду были силы и время. Кроме того, я многое имел и против Панси, и против её родителей. Откровенный подхалимаж, стремление жить в стиле «и нашим и вашим», высокомерие к нижестоящим… Я могу перечислять долго. Но самый страшный грех состоял в том, что папаша Панси осмелился наложить круцио на моего бедного несчастного верного Илиса. Сволочь. Видите ли, тот замешкался, выполняя какой-то приказ. Ну сволочь же! Спасла этого урода от моего дикого желания в буквальном смысле перегрызть ему горло только моя же вырвавшаяся на свободу стихийка: палочка старшего Паркинсона вдруг превратилась в нечто, больше всего напоминающее измочаленный, изгрызенный щенком прутик. Всю ночь я сидел рядом с моим обожаемым Илисом, отпаивал его зельем, которое тайком доставил его брат Элис. Тот прорыв стихийки дорого обошелся мне: Люциус, получив еще одно подтверждение, что если меня прижать по максимуму, то можно заставить проявиться живущую во мне силу, разошелся вовсю. Я все лето безвылазно просидел над учебниками в компании с репетиторами. Чуть не помер. Но Панси походила на мопса только внешне, поскольку её характер скорее напоминал бульдога: вцепится — не отдерёшь. Разве что с мясом. Ни вежливого равнодушия, не откровенных намеков она не понимала. А сказать ей в лоб «отвали» — получить по первое число от Люциуса — Мерлин бы её, побрал, богатая наследница, её отец — партнёр Люциуса по тем пока еще не понятым мной делам, что множили состояние Малфоев. Я уже перестал думать в ключе «наше состояние», до того мысль о том, что я не желаю иметь больше дело ни с Люциусом, ни с семейством Малфоев ничего общего, заполонила меня. Я хочу жить сам. Сам. Буду… библиотекарем! Вот. Или вон, как Уизли старший — корпеть в каком-нибудь отделе Министерства и получать скромную зарплатку. Ему хватает прокормить огромное количество ртов, значит, мне одному тем более хватит. С голоду точно не помру. Буду снимать комнатку… Ох, размечтался. Бульдог-мопс дернула меня за рукав и вернула к действительности: — Ну Драко-о-о… Ну как ты так можешь унижаться перед этой… Я не узнаю тебя! Ну да, ну да, то ли дело унижаться перед вышестоящим, это куда как почетнее, конечно. — Панси, солнце, не лезь не в свои дела. Никаких амурных историй тут быть не может, успокойся. А остальное — моё личное дело, извини, милая. — Успокоил! — фыркнула она и стала еще больше напоминать бульдога, если бы тот мог высокомерно задирать нос. — С твоей стороны, может, и нет, но с её… Нас тихо и незаметно окружили однокурсники, точнее, все держались так, будто им и дела никакого нет, но никто не спешил покидать пределы слышимости. — С каких это пор коридоры Хога — лучшее место для выпускания пикси из клетки? — уже всерьёз начиная злиться, спросил я. — Еще раз повторяю: дела с Грейнджер — мои личные дела, — обрубил я и поспешил удалиться, заметив, что к нам направляется Нотт. Только его нотаций мне не хватало. — Ну-ну, посмотрю я, чем там дело пахнет. Грязнокровке не поздоровится, если что, — прошипела она мне вслед. Вот зараза, ведет себя так, будто наша свадьба — дело решенное, а кольцо у нее уже на пальце. *** Вскоре я понял, почему Снейп как-то высказался о Грейнджер в духе: «Не человек, а магловская вычислительная машина!» Лето, проведенное под тотальным контролем отца и репетиторов показалось мне отдыхом. Только получив Грейнджер в качестве репетитора, я узнал что это такое — пахать, как проклятый. Занятия наши проходили в кабинете у Снейпа и продолжались не менее трёх часов. Каждый день! А ведь потом мне предстояло еще делать задания по другим предметам, плюс то, что задавала мне моя суровая учительница. Я не высыпался, стараясь оправдать ожидания госпожи репетитора. Это от чего-то стало важным для меня — не ударить в грязь лицом. Я много не понимал, но Дар Закрытой двери, как я назвал своё Мерлин знает откуда свалившееся на меня умение предугадывать слова тех, кто кто приближался к закрытой — именно закрытой любой двери, никуда не исчез и позволил мне узнать многое. Со временем я разобрался: я не подслушиваю, я действительно могу предсказать, что готовится высказать тот, кто оказывается достаточно близко к двери. Получалось идеально точно, если он немедленно после этого входил в то помещение, где находился я. Тогда я знал не только о его возникших в последние пару секунд мыслях, но и то, что он сейчас сделает: к кому подойдет, что возьмет или куда повернется. Это не работало, если за дверью находилась толпа, максимально, что я мог разобрать — мысли одного, реже двоих. Человек. Потому что я не слышал, о чем думают хогвартские домовики и привидения, не мог прочесть мысли портретов, даже если портрет висел рядом с дверью. Но и этого оказалось вполне достаточно: предупрежден — вооружен. Мне не раз удавалось блестяще отвечать на довольно сложные вопросы педагогов на уроках, если этот вопрос профессор заготовил заранее и прокручивал его в уме, готовясь войти в класс — я просто-напросто успевал открыть нужный параграф учебника и пробежать глазами правильный ответ. Когда я разобрался, как это работает, это здорово облегчило жизнь: я с чистой совестью забил на все остальные предметы кроме гербологии — просто потому что мне всё больше и больше нравилась эта наука, и зельеварения, раз уж впрягся. Оставалось только сожалеть о том, что Закрытые двери не натыканы по всему классу, поскольку стоило преподавателю открыть дверь, странная связь моментально прерывалась и я больше ничего не слышал. *** Вот не было мне напасти, так Жаба придумала инспекционную дружину. И я, как староста, никак не мог уклониться от участия в ней. Ходишь такой по коридорам, первокурсники расшалились — «Десять баллов с Хафлпафа!». Заметил, что кто-то одет не по форме — «Пять баллов с Рейвенкло!». Идиотизм. Но все остальные, особенно мои бывшие «приятели» Крэб и Гойл счастливы. А Панси так усердно принялась наводить порядок, что уже через пару дней отправилась в больничное крыло сводить неизвестно кем насланное проклятие — у неё вдруг начали пробиваться рога. Самые настоящие — как у коровы. Я для проформы, чтобы усыпить бдительность Нотта, снимал за день пару десятков баллов исключительно с Гриффиндора — чтобы позлить Потти, но это деяние не приносило мне особой радости, крысиная возня, право слово. Амбридж и Филч на удивление спокойно отнеслись к коррекции, внесенной Снейпом в назначенное мне наказание. Ни слова, словно ничего и не было. Но время от времени, всё чаще и чаще, я ловил на себе жадный взгляд выпученных глаз Жабы, слышал её откровенно непристойные мысли, когда она бралась за ручку двери, чтобы войти в класс, и понимал, что деньков до того момента, когда сжигающая её порочная ужасная страсть вырвется наружу, остаётся всё меньше. И вскоре этот час настал. Что-то тревожное надвигалось. Наши шушукались, а потом в прямо заговорили в гостиной о том, что гриферы создали какое-то тайное общество и что-то такое замышляют — что именно не знал никто, кроме меня. Я сначала не придал этому значения, когда раз за разом начал улавливать обрывки мыслей Грейнджер не относящиеся ни к зельеварению, ни к той странной науке, которой по каким-то причинам с ней занимался Снейп. Мысли были столь кратки и разрозненны, а ситуаций, в которых их можно было бы подслушать было так мало, что я не сразу соотнес одно с другим и понял что происходит. А когда понял — ужаснулся. Моя прелестная учительница ни много ни мало встала во главе так называемой АД — «Армии Дамблдора». Ну и названьице. Не иначе Потти придумал — чтобы никто не догадался. Мне нужно было как-то поговорить с ней, хотя бы попытаться донести до её светлых мозгов, что с Амбридж шутки очень и очень плохи. Но я сначала никак не мог связать концы с концами, а потом не мог сообразить, как бы так подойти к столь скользкой теме. Ведь первым вопросом её будет откуда я всё это знаю. Откуда? А вот этого я ей сказать не мог. Не настолько я ей доверял, если доверял вообще. И в конце концов моё и её время истекло, и я сам себя поставил перед тем выбором, когда из двух зол нужно выбрать худшее для меня, просто потому, что иначе быть не может.