Нет, сэр

Дар Закрытой двери? Да, конечно, но не только. Гермиона и Снейп всё меньше «стеснялись» меня. Всё реже обрывали разговор, стоило мне войти в кабинет. Жаль, конечно, что мой Дар был абсолютно бесполезен в деле банального подслушивания. А как было бы здорово: подошёл к любой закрытой двери и предсказал, о чем говорят и чем занимаются находящиеся по ту сторону! Но, честно говоря, нет худа без добра — я вовсе не хотел походить на Нотта, вечно ходившего с выражением на высокомерной физиономии, которое было описано одним писателем примерно так: «Словно он знает о вас нечто, чего пока не знаете вы, но будьте уверены, он обязательно обратит это знание не в вашу пользу. С губ Снейпа и его теперь уже явно любимой ученицы — ау, где же ты, «невыносимая всезнайка»? — всё чаще в моём присутствии слетали те же заклинания, которые я слышал от Лонгботтома: «Фотосинтез», «рибосомы» и, по всей вероятности, они прекрасно действовали — профессор всё реже ходил с кислым видом, а это означало, что дела в его лаборатории продвигаются успешно. — «Нуклеотиды» — это что за заклятие? — опять не выдержал я. Снейп полоснул меня пристальным взглядом, а Гермиона, как и всегда, лишь загадочно усмехнулась: — Выиграешь турнир — возможно, узнаешь. А пока оно тебе не нужно, и, скорее всего, не понадобится вообще. С твоим-то отцом. Давай работать. — Что не так с Люциусом? Он не пользуется этими заклятиями? — выловил я Герми, когда она по обыкновению принимала солнечные ванны, «хоть пару минут, а то рехнуться можно», то есть сидела на большом гладком камне у Черного Озера, укутавшись в тёплую мантию и в согревающие заклятия и строча что-то в тетради, лежащей на коленях. — Эти ваши бесконечные «нуклеотиды» — это новомодные исследования и о них пока мало кто знает? Или это древняя тайна великая? Тогда почему вы не особо скрываетесь? Я накинулся на неё всерьёз — до того мне надоело, что меня вечно воспринимают так, как кому-то удобно: грушей для биться, голлемом для осуществления своих желаний, игрушкой для садистки. Если я хочу быть ни тем ни другим ни, не дай Мерлин, третьим, если я хочу быть нормальным обычным парнем, то я должен хотя бы начать учиться настаивать на своём. Я, конечно, выбрал плохой объект для тренировки в этом нелёгком деле. Гермиона посмотрела на меня, почти как давеча Снейп: пристально, оценивающе, но в её взгляде отсутствовала та странная нотка, что всё яснее пробивалась у декана. Я не знаю, что оно такое. Самое нелепое, что можно предположить… теплота? Бред, конечно, но… Но уж очень мне хотелось, чтобы это было. Обманываться рад. Жаль, это может больнёхонько ударить, обман этот. Ответ был предсказуем: — Малфой, если тебе оно надо — найдёшь. Ты не имеешь права требовать от меня большего, чем я и так даю тебе по условиям договора. — Гермиона, но ведь если эти заклятья помогут мне выиграть олимпиаду… — не сдавался я. — Они тебе и так её помогут выиграть. Опосредованно. Не лезь не в своё дело. Ты станешь победителем, если потратишь оставшееся время не на то, чтобы портить мне настроение, а на зубрёжку, раз твои мозги на большее не способны. Такие заклятия — вещь серьёзная! Чтобы ими овладеть, нужны десятилетия. Я сама лишь в начале пути. Она, как всегда, говорила колкости и явно подсмеивалась надо мной, меня это и раньше-то не особо злило, что уж теперь-то и подавно не трогало, когда я иной раз даже во сне видел, как она грызёт магловскую ручку, переживая за мой — мой! — проект во время экспериментов, но всё время чувствовать себя то ли младенцем — несмышлёнышем, то ли просто идиотом тяжело, да. Пробить стену я не смог, словно наткнулся на заговор молчания. Ни Флитвик, ни МакГоннагалл и слыхом не слыхивали от таких чарах, а вот эта святая троица — Лонгботом, Грейнджер и Снейп, похоже, не представляли своей жизни без них. Я напрягал свой Дар, как мог, но единственное, что смог разобрать: «тангенс», «производная», «биссектриса» — это заклятия явно из области «математика», а «митохондрия» и прочие «органоиды» — имеют прямое отношение к гербологии. Были ещё какие-то: «альдегиды», «карбоксильная группа», но то вообще мрак. Как всё это связано между собой? Как в этом можно разобраться? Загадка на загадке. Наглухо запертая дверь. Люди увлечены делом, а ты, глупый мальчик Драко, иди, готовься к турниру, не мешай, тебе тут нет места. Иди, зубри сколько унций аконита и волчьго лыка нужно, чтобы… Наконец я решился на то, о чем за все годы, проведенные в Хогвартсе, не мог думать без дрожжи: я по собственной инициативе отправился на выходные в поместье Малфоев. Да-да, раньше туда меня мог вытащить только Люциус — прямым приказом, когда выбора просто нет, и ты деревенеешь от страха и отчаяния, прекрасно зная, что будет. А вот теперь глупая мошка лезла в паутину сама: не куда-нибудь, а в фамильную библиотеку Малфоев. Я твёрдо решил разыскать фолианты с этими мощными заклятиями, мне надоело чувствовать себя идиотом! Да, готов признать, я глупее Герми, но не Лонгботтома — по крайне мере, мадам Спраут о таком не упоминала. Если Неввил смог со всем этим разобраться, то чем я хуже? Я, как всегда, нашел маму в оранжерее. Своими нежными ручками, разумеется, без помощи магии — только на кончиках её пухленьких пальчиков были своеобразные «колпачки-напёрсточки», мамуля возилась в грунте, рассаживая черенки роз. Её глаза озарились теплом, когда она увидела меня. Я ответил счастливой улыбкой: наконец-то миновали те страшные годы, когда мама, потеряв второго ребёнка, бродила по садам и рощам имения высохшая и безмолвная, словно тень, мгновенно аппарируя, если к ней приближался хоть кто-то, кроме меня. Но и со мной она была холодна и немногословна: «Драко, умоляю, не серди папу». Положит мне руку на голову и молчит, глядя куда-то вдаль. От этого мороз пробирал по коже, мне казалось, что мои и без того светлые волосы покрываются инеем. Постепенно из разрозненных обрывков разговоров слуг на кухне и в доме — на удивление, в нашем поместье было не так уж и много эльфов, да и те в основном работали садовниками и ремонтниками — медленно, капля по капле, слово за словом я разобрался, что происходит. — Не на той женился. Ему бы старшую (старшая — это тётя Белла — яркая бесшабашная красотка, родная сестра мамы). — Да, старый Малфой зря медлил. Увели невестушку-то! — А с этой толку чуть — моль бледная, вся магия сестре ушла, не иначе. Подобные разговорчики постепенно сделали картину происходящего выпуклой, объёмной, словно я смотрел в зачарованный шар, где маленькие человечки отыгрывали на сцене страшную сказку. Мама вместо садов и рощ всё чаще оказывалась в оранжереях, особенное ей нравилось бродить среди роз, не мешая паре деловитых молчаливых домовиков, возившихся с цветами. Постепенно благоухающее молчание и труд в охотку — час-два, а затем уже и три-четыре в сутки — срезать, подрезать, пересчитать, записать сколько чего, составить смесь для опрыскивания и подкормки, начали благотворно сказываться на здоровье мамулечки. Она всё так же искала уединения и покоя в теплицах, постепенно всё больше и больше увлекаясь выведением новых сортов роз. Как и я, мама не желала иметь ничего общего с Люциусом, почти не показываясь в доме, игнорируя торжественные приемы, обеды и ужины и, как только появлялась такая возможность, оставаясь ночевать в садовом домике при оранжерее. Люциус, разумеется, был крайне недоволен, но потом, видимо, решил, что бледная изможденная тень вместо красавицы-жены — плохое украшение роскошных балов, и вскоре все узнали, что миссис Малфой очень больна, слабое здоровье не позволяет ей принимать участие в празднествах. — Мамочка! Прекрасно выглядишь! — я поцеловал её в пухленькую розовую щеку. С лета мама начала поправляться, похорошела и помолодела, словно в её жизни появилось что-то, что вернуло ей жизненные силы. — О, так вы всё-таки закончили линию «Белого бархата»? — Я посмотрел на полку, где стояла пара флаконов, завинченных изящными пробками в виде белых, чуть мерцающих розочек. — Драко! — мамуля отложила ножницы, сняла фартук и обняла меня, потом призвала один из флаконов: — Северус сказал, еще неделю поработать над оттенками, потом отдать ему для окончательной доводки и можно будет запускать в производство! Вот, понюхай, что получается. Я взял пробку, втянул приятный, без малейшей примеси спирта запах. — Покупательницы будут в восторге, мам! Это была уже вторая и тоже, как на мой взгляд, весьма удачная попытка миссис Малфой под руководством Снейпа создать духи. Первый опыт назывался «Розовый перламутр» и очень быстро исчез с прилавка магазинчика, торговавшего волшебной косметикой, духами, редкими сортами мыла, шампуня, геля для ванн и прочими усладами для тела и души. — Сегодня еще четыре больших заказа пришло! — похвасталась мама. — Надо будет расширить посадки Перламутра. Ах, Драко, ты не представляешь, до чего приятно хоть что-то уметь в жизни и иметь хоть крошечные деньги, но свои. Свои! Мамуля радовалась, как дитя, рядом возился, еле заметно ухмыляясь, Бампл — тот из эльфов, что постарше — мама души в нем не чаяла — именно он постепенно втянул её в работу и обучал премудростям работы в оранжерее. Второй домовик, совсем еще молодой — племянник Бампла, ловко скакал под потолком оранжереи с одной опоры на другую, обрывая нижние листья у самого верхнего ряда вьющихся кремовых розочек. — Вот, — мамуля указала на них рукой, — хотим попробовать еще одну задумку — не знаю, правда, как назвать. Может, ты что подскажешь? Но это не к спеху. Ты давай рассказывай, как там у тебя дела с катализатором из пыльцы Кокетки, Северус говорил, последняя серия экспериментов вывела вас на новый уровень? Я радостно вспыхнул: мамуля совсем недавно начала интересоваться моими успехами не для проформы, а искренне, радуясь и огорчаясь вместе со мной. О, Мерлин, пусть это продлится как можно дольше! Кому молиться, чтобы держал Люциуса подальше от оранжереи? Иначе его тлетворное дыхание вновь превратит мамочку в едва живую ледышку. Я с содроганием вступил в святая святых рода Малфоев. Нет, не в семейную сокровищницу, хоть как сказать… В библиотеку, по размерам превышавшую школьную раза в три. Шкафы, уходящие под потолок, странные злобные твари, похожие на горгулий, веками бессменно охраняющие усыпанные рубинами, сапфирами, топазами, сокровища. Никогда не понимал страсти украшать обложку книги драгоценными камнями, делать на неё оклад из серебра или даже золота — для самых ценных. Так что да — библиотека действительно являлась сокровищницей Дома Малфоев. Именно в ней мой дед — Абраксас Малфой и Люциус черпали древние знания, приносившие благосостояние роду. Заклинания. Мне нужны заклинания. Я с дрожью переводил взгляд с одного монументального шкафа на другой, едва не кланяясь уставившимся на меня горгульям или химерам, Мерлин их разбёрет — слетят вниз, грызанут, мало не покажется. Они всё ещё не подняли тревогу только потому, что я вроде как являлся (всё ещё являлся) официальным, признанным магией единственным наследником рода Малфоев. Я протянул руку к стеклянным створкам, за которыми виднелись зелёные корешки книг. Может, зелёные — это о растениях? Горгулья распахнула кожистые крылья, оскалилась ещё сильнее, но я от чего-то не испугался: — Цыц, недоптица-полузверь. Пока я наследник, а ты всего лишь охранник, а не наоборот! Зверюга аж присела от изумления. Я сам обалдел от собственной смелости: до сего дня стены библиотеки и твари, её сторожившие, видели лишь молчаливую тень наследника, покорно внимавшего нотациям Люциуса или Абраксаса и униженно сносившего наказания. Я с трудом распахнул тяжёлые дверцы. Распахнул — смелое выражения, на самом деле дверцы, словно высоченные стеклянные ворота медленно описали дугу и замерли, поблёскивая в сумраке, вместо света зимнего пасмурного дня лившегося сквозь витражные стекла таких же высоченных окон. Но стоили мне открыть фолиант, как внутри толстого стекла дверей шкафа засияли довольно яркие огоньки, направляя лучи света точно на текст книги. Я не раз видел, как работает видоизмененный люмус — говорили, Люциус отвалил его изобретателю Флитвику хорошие денежки, когда увидел это чудо у Снейпа. Видеть-то я видел, но теперь настала и моя очередь насладиться прирученным светом. Это было… приятно! Несмотря на то, что мне по-прежнему было крайне неуютно находиться в этом огромном зале, всегда вызывавшем у меня стойкие нехорошие ассоциации. Я принялся просматривать книги. Быстро, том за томом. Это действительно оказались фолианты, посвященные растениям, местам их обитания, методам разведения, зельям, в которых использовался тот или иной растительный компонент. Но даже просмотрев десять, двадцать, тридцать томов, я всё ещё не нашёл ни намёка на то, что искал. Я медленно, но терпеливо поднимался вверх, полка за полкой, постепенно начиная улавливать странную закономерность: чем богаче были переплёты, тем выше стояли их обладатели, тем больше было в книгах старинных гравюр, путанных рассуждений, даже не написанных, а нарисованных витиеватыми изящными буквами, и всё меньше и меньше, прямо скажем, толку. Едва я, уже стоя на цыпочках, не смог дотянуться до очередной полки, как сверху спустилась лестница, я отскочил от неожиданности — и так был взволнован ситуацией: я без спроса роюсь в частной собственности Люциуса! — а тут ещё и это тёмное нечто, в котором я не сразу и лестницу-то признал. Я отступил на пару шагов, наблюдая, как лестница сама собой устанавливается, как крепчают поначалу чуть ли ни полупрозрачные ступеньки и подумал, что люмус в дверцах я видел, а вот лестницей при мне Люциус не пользовался ни разу, хотя я часто заставал его, обложенного книгами, что-то конспектирующего. Хм? Неужели книги нельзя просто призвать? Обязательно лезть за ними на эту верхотуру? Но я не видел, чтобы Люциус их призывал. Когда ему нужна была очередная книга, он своей величественной поступью подходил, важно, движениями, исполненными высочайшего значения и космогонической вечности, открывал шкаф и брал руками-ручками — без всякой магии. Я вытащил палочку — не появись я с этим ставшим почти бесполезным для меня артефактом в поместье, то обязательно заслужил бы порку с ходу, безо всяких разговоров, — отошёл на пару шагов и ткнул в верхний ряд: — Акцио том с золотым окладом и тремя изумрудами на корешке! Горгулья возмущённо каркнула? Так? Не, эта тварюгала заорала, как резанная! Золотая книга шевельнулась, подалась ко мне, а я в мгновение ока понял, что не смогу удержать медленно выдвигающуюся со своего места книгу, точно не фолиант призвал, а беспалочковой магией зазевавшегося Лонгботтома, потянувшегося за редкой растюшкой в болотце на окраине Запретного Леса — было у нас с ним по осени такое приключение. Я выронил палочку и бросился к шкафу, подставил руки, чуть не оглохнув от дикого ора и криков бесновавшейся на верху шкафа горгульи, переполошившей всех товарок. Зараза! Книга окончательно выехала и, лишённая магической поддержки, полетела вниз. Ох, ничего ж себе… Я опомнился уже сидя на полу, с гудящей головой, держа в руках это тяжеленное сокровище, по лбу текло что-то липкое и тёплое. Вот оно капнуло на золото оклада. Кровь. Ну и конечно же, ни минутой раньше за Закрытой дверью библиотеки предсказуемо предсказалось появление Люциуса. О чем он там думал, я не успел понять — отходил от удара по своей глупой башке, но то, что мне сейчас не поздоровится, предсказать мог любой без всякого Дара. 23 С появлением Хозяина Всея и Всего — имущества, тел и даже мыслей и дум всех, кто имел несчастье принадлежать роду Малфоев, горгульи заткнулись. Одной рукой я держался за лоб, зажимая рану, второй опирался о пол и молча следил за Люциусом, не пытаясь подняться. Он обвёл взглядом представшую его очам картину, очищающими убрал кровь с драгоценного оклада и кивнул горгулье. Тварь слетела со своего насеста и подцепила скрюченными грозными когтями кривых мощных лап книгу за ремешок — стало наконец ясно, зачем они вообще нужны — ремешки на книгах и от чего даже на старых фолиантах ремешки относительно новые. Тяжело взмахнула крыльями и вознеслась наверх, унося с собою добычу. Через мгновение, едва горгулья оказалась у нужной полки, книга выскользнула из лап и сама собой беззвучно въехала на своё место. Я заворожено следил за её полётом, не пытаясь подняться с пола. Сквозь гудение в моей бестолковой голове пробивались совсем уж странные мысли: а крылья-то у горгульи не кожистые, а вовсе даже каменные, потрескавшиеся от времени. И как же она летает, в таком случае? До сего момента я вообще их вблизи ни разу не видел и не подозревал, что крылья у них не только потому, что так страшнее, чем без них. Последняя мысль мне самому показалась дикой. Нашёл о чем думать, когда с тебя сейчас шкуру спускать будут за бедлам в святая святых Люциуса — библиотеке. Ты ещё задумайся, почему акцио работает! Или любое другое заклинание. Какие-то магловские мысли от удара древним фолиантом по башке, вот ей-Мерлин. Хотя, по идее, раз меня долбануло магической книгой, то и думы должны быть соответствующие. И только после того, как драгоценности были приведены в порядок, Люциус озаботился моим внешним видом, сомневаюсь, правда, что здоровьем — внешность важнее! — Экскуро! — Направил он палочку на мой лоб, потом на одежду и руки. — Поднимайся и выкладывай, что ты тут искал. Кровь с одежды и рук исчезла бесследно, но сечёная ранка не успела затвориться, и когда я поднялся, кровь закапала вновь. Люциус слегка поморщился и вызвал Илиса: — Возьми в моём кабинете кровоостанавливающее зелье и рассасывающий бальзам. Приведи молодого господина в порядок. Мой верный домовик испуганно вылупил глаза, но тут же исчез и вскоре вернулся с флаконами. Я осторожно присел в кресло, наклонился вперед, чтобы маленькому слуге было проще дотянуться до моего лица. Звон в ушах постепенно стих, мысли о каменных крыльях горгульи тоже. Хотя… не до конца. Я еле заметно пожал в благодарность тёплую крепкую ладошку дорогого друга и он, улыбнувшись мне, аппарировал, повинуясь нетерпеливому жесту Люциуса. Я задрал голову, пытаясь разглядеть в густом сумраке, всегда царившем на верхушках шкафов: а у других охранниц сокровищницы крылья тоже каменные, растрескавшиеся настолько, что, кажется, вот-вот рассыпятся на кусочки? Не разглядел: твари успокоились, не орали и крыльями больше не размахивали. Какая седая древность — горгульи, сотворенные руками неизвестных волшебников, столетия назад рассыпавшимися в прах, претенциозные фолианты в дорогих уборах, давно уже утратившие свою мудрость. До меня дошло: потому я никогда и не видел, чтобы Люциус карабкался по лестнице, как обезьяна, что прекрасно знал, ничегошеньки он не найдёт на верхних полках. Так… золотой хлам, усыпанный драгоценными камнями, давно переживший своё время. Металлолом для ювелира. И в этот момент у меня возникло подозрение, что ни на верхних полках шкафов, посвященных книгам по гербологии, ни в других помпезных высоченных собратьях, высокомерно поблёскивающих стеклянными гигантскими дверцами: «Животные», «Минералы», «Почвы», «Жидкости» и в прочих, да во всей в этой роскошной библиотеке просто не существует книг с теми заклинаниями, что я искал. Но… как же тогда Люциус правит своей зельеварческой империей без них? Я так понял, что это очень мощные, действенные, крайне необходимые заклятия! И потому-то и нужны десятки лет на их изучение, что они не действуют сразу — нет! — но без них тот же Снейп явно не представляет себя в зельеварении. И это Люциус чуть что, пренебрегает своей царственной неторопливостью и высокомерием и летит, как на крыльях, консультироваться к Снейпу, а не наоборот. Сидел я на краешке кресла, смотрел в пол — в библиотеке даже пол был украшен с претензией: к каждому шкафу вела расписная, выполненная слабо светящимися красками «дорожка». К хранилищу вековой мудрости о гербологии — с изображением растений, к «минералам» — с щётками разноцветных кристаллов, к каждому своя, словом. Почему светящаяся? В библиотеке не было освещения — даже магических безопасных в пожарном плане факелов на стенах. Только люмус, замурованный в стеклянные клетки дверей, да один-единственный специальный светильник на столе, Люциус, повелитель адского пламени — невозможного, нереального умения — очень боялся пожара. В доме никогда не было настоящих свечей, а кухню еще в незапамятные времена — как раз после последнего грандиозного пожара, уничтожившего несколько комнат в замке, вынесли чуть ли ни за милю — в самый дальний уголок парка и обсадили огнелистом. Этот кустарник был единственным растением, не сгоравшим даже в адском в пламени. Им по периметру обсаживали поля ещё с древних времён. В замке всегда было очень холодно, даже летом — камины, отапливаемые магическим пламенем, в отличие от тех, где использовались настоящие дрова, давали мало тепла. Согревающее заклинание в помощь! Только вот жрало оно немало сил, на всю ночь его не хватало, а если накладывать по нескольку раз, то утром я вставал настолько уставшим, что потом весь день не ходил, а почти ползал, сонный и бестолковый. Мозги нещадно тупили, учителя и сменившие их репетиторы жаловались Люциусу. И я получал очередную знатную трёпку за лень и апатию. Как жаль, что я не гриффиндорец, Гермиона сказала, что у них в каминах горят настоящие дрова, как у мамулечки в её уютном садовом домике. А мрачные спальни и гостиная слизерина не отапливаются вообще: согревающее — панацея! Выживайте, как хотите. Я не собирался поднимать взгляд и смотреть, чем там занимается молча сидевший на своём месте — за массивным столом с малахитовым письменным прибором и черным бюро Люциус. Он молчал, я думал о чем угодно, чтобы не дрожать перед Его Всевластием, и так текли минута за минутой. Едва я начал повторять по памяти определения, которые должна была завтра проверить Герми, Люциус проявил признаки жизни: — Так что ты искал, наследник? Меня чуть не перекосило от этого его «наследник» — от него я слышал такое обращение второй раз в жизни. В первый раз — пару месяцев назад, когда он явился в Хогвартс за консультацией и заодно выяснил, что все профессора единодушно сошлись во мнении: «Драко значительно улучшил успеваемость, господин Малфой». Тогда я чуть ли ни впервые в жизни — моя горячая благодарность Даме за её Дар Закрытой Двери — обошелся без наказания или, по крайней мере, часовых нотаций на тему «Ленивая безразличная ко всему никчёмность». Люциус лишь надменно усмехнулся, словно говоря: «Я и так знал, что моё воспитание рано или поздно принесёт достойные плоды». С тех пор я его не видел, только на званом обеде, по случаю дня рождения Его Надменности Люциуса Первого, но там, ему, к счастью, было не до меня. Что я искал? Отвечать пришлось честно, ибо залезть в мои мозги легиллименцией и проверить, что я там утаиваю, не было для него сложным делом. Я мог, конечно, напрячь все силы и удержать щит, чтобы защитить какую-то тайну, не раз так и поступал — из упрямства, из желания сохранить хоть частичку своего «я», чтобы знать, что я всё еще Драко, а не кукла, лишённая воли, сердца, души. Но давалась мне эта защита крайне тяжело. Ведь нужно было не просто тупо не давать Люциусу увидеть, что я именно скрываю, а сделать всё, чтобы он не догадался о самом существовании тайны. Ибо, стоило ему заподозрить, что у меня есть что-то, о чем он не в курсе, как допрос легиллименцией превращался в настоящие пытки — сочетание порки, голода и вновь легиллименции я долго выдержать не мог — раскалывался как миленький. Поэтому меня немало забавляли великие страдания Потти, которого Снейп, явно с перепою, не иначе, решил обучать окклюменции. Снейп в последнее время слишком громко и часто думал об этом засранце, впрочем, как и Гермиона — с моим даром я не хотел, да не мог увернуться от этих, явно лишних мне знаний. Все успехи Потти свелись к тому, что он чуть не уложил нашего декана в постель на пару дней, чуть не вынеся ему мозги ментальной кувалдой. В чём конкретно там было дело, я не понял, но Снейп на эти же пару дней забыл все слова, кроме мата, когда начинал думать о проблемах со Шрамоголовым. — Хочу разобраться с незнакомыми заклятиями, — честно ответил я и впервые за всё время взглянул на Люциуса. Тот не выглядел разъярённым и разозлённым. У меня забрезжила надежда, что удастся обойтись без воспитательных мер. — Продолжай, — в его глазах — о, как редко это бывало! — засветился неподдельный интерес. Я перечислил часть тех заклятий, что явно относилась к зельварению — они в последнее время чаще всего всплывали в мозгах у декана, когда он фанатично перемалывал ту самую задачку, что подкинул ему я — Мимблетония и Лиана. Заинтересовался всерьёз. Мне это льстило. Только вот при мне ничего такого он не произносил, словно существовало два языка — тот, на котором он работал, и тот, на котором обучал нас. Я иной раз чуть ли ни наяву видел, как он заставляет себя переключиться с одного «режима» на другой. Больше всего наше родное привычное бесконечное «двадцать унций корня златоглазки», «помешивать восемь раз против часовой стрелки», «пять капель сока черемицы» напоминало детское сюсюканье по сравнению с литературным языком. — Снейп. — Упало с уст Люциуса приговором. Глаза его вспыхнули ледяным огнём. — Его магловские штучки. Я невольно сжался. Выглядел непонятный гнев Люциуса так, словно он бы и рад немедленно свернуть шею тому, кто якшается с маглами, да вот без этих самых маггловских штучек не обойтись. Или я чего-то не понял. — По лёгкому пути пошёл! — Люциус рывком поднялся из кресла так, что массивную тяжеленную вещь отбросило почти на ярд. В библиотеке словно начали сгущаться грозовые облака, грозя вот-вот разразиться всемирным потопом. — Вот здесь, здесь! — Люциус воздел унизанную перстнями холёную руку и обвел шкафы, горгульи почтительно поклонились, пристально следя чуть светящимися зеленоватыми глазами за каждым жестом хозяина. — Именно здесь собрана вся тысячелетняя мудрость, всё, что необходимо для того, чтобы сварить любое зелье. Сам Николя Фламмель подарил нашему роду немало ценнейших экземпляров. Он — непревзойденный творец Философского камня, создавший его шестьсот лет назад, как он обошелся без всей этой маггловской хренотени?! Вопрос был риторическим. Похоже, я своими изысканиями невольно угодил точнёхонько в наболевшее, если не сказать нагноившееся место в жизненных устоях Люциуса, раз он позволил себе словечко из лексикона Снейпа. Правда, Снейп как-то высказался, что ему так и не удалось не то что собственными глазами увидеть Тот Самый Камень или Эликсир Бессмертия, но есть у него подозрения, что здравствующий ныне Николя — вовсе даже не тот богач-алхимик, основатель рода Фламмелей, действительно проживший невероятно долгую даже для волшебника жизнь — около двухсот лет, а его пра…внук, генетикой (ещё одно заклятие) уродившийся в далекого предка. И именно потому, что в роду Фламмелей хватало долгожителей и не просто долгожителей, а крепких удачливых дельцов, превращавших в золото всё, что попадало в их цепкие жадные пальцы, и возникла легенда и об Элексире и о Философском камне. — А тот камень, что был у Гарри… — заикнулась как-то Гермиона. Снейп только пожал плечами: — Я его сам не видел, эксперименты с ним не проводил, Хаггриду бы забирать столь ценную вещь из хранилища не доверил бы. И уж точно нашел бы способ сохранить сей артефакт, а не профукать в игрищах с глупыми детишками. Он так глянул на Герми, что та покраснела и, в кои-то веки, моментально прекратила расспросы.