Нет, сэр

— Ну пожалуйста, сэр! Ну мне очень нужно! Я что, такой идиот, что не смогу понять, о чём там речь? Я тупее маггловских детишек? Снейпу было не до меня, он то и дело запускал темпус, явно кого-то ожидая. Но когда я, разнервничавшись, уронил пробирку, благо пустую, он резко повернулся ко мне: — Сто причин. Сто! К завтрашнему утру. Напишите мне список — не менее ста пунктов, для чего вам понадобились знания о биологии, химии и даже той науки, что вы обозвали «маггловской арифмантикой». На самом деле она называется «математика» и включает в себя в том числе и алгебру, и геометрию — как раз эти учебники вы и видели у мисс Грейнджер. Произнеся фамилию Гермионы, он опять нервно дернул рукой, словно стряхнул с пальцев капли жгучего зелья. На стене тут же зажглись огненные цифры темпуса. — Где Мерлин носит вашего репетитора? — с раздражением повернулся он ко мне. — Она должна была быть у меня час назад! Я отвел взгляд, опасаясь глядеть декану в глаза — он, как и Люциус, не постесняется вытряхнуть из меня то, что ему нужно. Знал я, прекрасно знал, где сейчас и Гермиона, и Неввил, и Уизел, и вся остальная шайка-лейка под названием «Армия Дамблдора». Не захочешь — узнаешь, если так громко и постоянно об этом думать. Особенно по вторникам и пятницам, когда у этих безбашенных, то есть, конечно же, отважных, отважнее некуда, львов тренировка. К сожалению, уже не могу даже назвать их идиотами, поскольку согласен кое в чем… слегка! Дожили: соглашаться с грифёрами и избалованным наглым Потти. Герми там теперь за комиссара, то бишь идейного вдохновителя, а Шрамоголовый за профессора, точнее, инструктора по магическому мордобою. Представляю, что он там преподаёт и, главное, как! Не спорю, у него талант ко всякого рода пакостям и потрясающее умение выходить из воды сухим, но с чего Герми взяла, что Шрамоголовый сможет научить этому других? Того и гляди, Неввил опять заявится в Трёшку прихрамывая или с шишкой на затылке, а то и с шикарным, долго не сводимым бланшем под глазом. Про магическое истощение, когда он не в состоянии призвать даже с верхней полки банку с порошком для раствора, я вообще молчу. И призываю сам. И никогда не спрашиваю его «где это он так». А он, в ответ на мой невопрос, берёт банку, смущённо улыбается и поднимает плечи к ушам, словно ему вдруг становится холодно. Один раз, в пятницу, ясное дело, он явился на вечернее опрыскивание в таком раздрае, что даже довольно ровно дышавший к нему Цап полез выяснять, в чём дело: ластиться, дышать в лицо сонным тыквенным ароматом и тянуть за руки и ноги стеблями. — Да убери ты его от меня! — вызверился Нев. — У меня и так ничего не получается! Я полнейший бездарь! Я — кусок идиота! От того, что твой Щен меня сейчас в лобик чмокнет, всего оближет и усыпит, я же не перестану быть полусквибом! Я аж присел на любимое место Неввила — широкий, удобный, чтобы ставить на него лейку, угол ванны, в которой плавали «виноградные» кувшинки. Потому и «виноградные», что по огромной просьбе, не поверите — в самом деле просьбе, с улыбками и поклонами! — и после неслабой порции вкусняшек отращивали дополнительные стебли, заполняя ванну огромным количеством цветов как раз тогда, когда нужно было, чтобы срочно дозрел свисающий с потолка Янтарь — жёлтый полупрозрачный медовый виноград, дорогое уникальное лакомство, способ заработать на нужды теплицы. Усики Янтаря были ядовиты, использовались в куче всяких хитромудрых зельев, а маслянистые нежные ягоды изумительно вкусны и напичканы диким количеством того, что Неввил именовал «витамины», «омега три» и «даже для магловских диабетиков подошел бы!». Мерлин его знает, что за звери эти «диабетики», но Янтарь и впрямь хорош: одна ягода размером с небольшую сливу, и энергии и хорошего настроения — на целый день! А вот ни мадам Забини, ни Люциус пока так и не смогли создать в своих оранжереях условий для Янтаря. И не смогут, ибо много тут всего нужно учесть. Да и оставалась совсем мелочевка: как бы этот виноград так вырастить и собрать, чтобы не сильно пострадать от норовящих впиться тебе в незащищенную кожу рук и лица острых ядовитых усиков? Мы знаем ответ: выращивать над ванной с кувшинками. Когда эти ослепительно белые с яично-жёлтой сердцевинкой ароматные дамы раскрываются на ночь, усики Медовика скручиваются в тугие безопасные завитушки и листья втягивают ломкие крошечные колючки-крючочки, а у нас с Невом и Блейзом есть двадцать минут, чтобы провести все необходимые манипуляции: от подкормки до подвязки плетей. Меня как самого мелкого и лёгкого, ибо Неввил и Блейз выше меня уже чуть не на полголовы и тяжелее раза в полтора, каждый раз осторожно подвешивает над ванной, как на качелях, пробирающийся сквозь плети Янтаря Цап, чтобы я мог крайне деликатно пощекотать еле заметные невзрачные зеленоватые цветы Янтаря пушистыми метёлочками из цветов Ковыля Жемчужного, а то, видите ли, виноград этот — с ума сойти — ветроопыляемый! Где ж мы ему в теплице ветер-то возьмём? Тут большая часть растюшек не выносит сквозняков. И где у нас живут эти столь необходимые для выращивании Янтаря кувшинки? Всё верно, в Трёшке! Там, где есть столь необходимые этим водоплавающим особые испарения, которые испускает Купальница Золотоцветная, а в воздухе плавают крошечные домики-ульи с тихо жужжащими золотопузыми светящимися тёплыми майскими ночами светлячками — опылителями Купальницы. А где чувствует себя прекрасно Купальница? Конечно же, в Трёшке, где обитают эти нежные, боящиеся дуновения холодных ветров Шотландии светлячки. Именно они соскребают с чашелистников Зубов Гитраша вещество, похожее на воск, из которого они делают нечто, напоминающее пчелиные соты — туда они и запасают нектар цветов Купальницы. А где нашли своё пристанище Зубы Гитраша? Для этого свирепого хищника, погубившего всех дождевых червей, имевших несчастье заползти к его корням, излишнее количество воска на чашелистниках приводит в конечном итоге к повышенной хрупкости его великолепных белоснежных сверкающих клыков. В Трёшке он обитает, в нашей родной Трёшке. Где же ещё. Нев называет такие бесконечные, перетекающие друг в друга взаимоотношения между растюшками мудрёным словом «симбиоз». Ох, я, кажется, медленно, но верно превращаюсь зануду Лонгботома. Всё чаще ловлю себя на том, что готов трещать о гербологии часами! И уже рассуждения Нева и Блейза мне не кажутся ни нудными, ни скучными. А ведь ещё осенью я отчаянно зевал, не врубаясь, на кой Мерлин нужно так долго разглагольствовать обо всех этих мудрёных непонятках. Есть у меня одна странноватая черта, абсолютно нехарактерная для слизеринца и, к моему крайнему раздражению, объединяющая меня с малость чёкнутой (только, умоляю, Неву не говорите) Полумной Лавгуд. Девица эта, бестолково-потусторонняя до крайности, которая не в состоянии уследить даже за тем, чтобы кувшинки опять не спихнули лейку с раствором на мозаичный пол теплицы, тем не менее, желанная гостья. Нев расцветает с её появлением, Цап спешит потереться о её — вечно в разных чулках — ноги, а прочие обитатели наперебой оспаривают её внимание. Полумна умеет слушать. Да, именно так: умеет слушать! Видок у неё, когда она внимает, сидя задницей прямо на куче компоста, ещё тот! В ушах болтаются серьги в виде вишен; белые прямые волосы попали в лапки «парикмахера» — Липучки Моховидной, и та строит из них что-то невообразимое, похожее на спагетти, скрученные в гнёзда; ногти на руках расписывает Синелла Красочная — всеми цветами радуги, а Зубы Гитраша, отогнав прочих конкурентов, первыми втирают ей явно что-то о том, как хороши были стародавние времена, когда не такие строгие порядки позволяли раз в неделю выбираться из теплицы на свежий воздух. Через часок-другой Лавгуд поднимается, вся перемазанная пыльцой, соком и навозом так, что чистюля Забини отшатывается в наигранном ужасе, а Нев зовёт на помощь тут же выползающих со дна ванной губок-гупфий. Полумна подходит к стене-дневнику, и пока крошенные, яркие, как колибри, гупфии ползают по ней, спешно и тщательно пожирая всё, что имеет отношение к теплицам: навоз, краски, пыльцу и прочие дары благодарных «клиентов», она записывает корявым почерком левой рукой все жалобы и предложения растюшек в столбик. Список получается — охо-хо! До пола! Так мы узнаём, что Зубы Гитраша хотели бы немного черемицы вместо порошка из маренухи, а то восьмой Зуб немного пожелтел, Цап желает опрыскивания лавандовым настоем, Купальница умоляет расширить колонию светлячков еще на пару ульев, а то не на все цветы хватает, понимаешь… И так далее, и тому подобное. А я умею слушать людей, эльфов, привидений, картины и даже пьяного Пивза. Правда, после их откровений мне иной раз хочется попросить мадам Спраут о том, чтобы она вывела особый сорт губок-гупфий — ментальный, чтобы прочищали мне мозги, а то тоска, ярость, злоба, чрезмерная слащавость, ленивое безделье и прочий поток сознания моих «клиентов» доставляет мне немало неприятностей: ночью всплывают видения, рождаются корявые вирши, не могу уснуть, мёрзну, выбираюсь из-под полога, кутаясь в тайком подаренный мамой тёплый халат (не положено! — учитесь пользоваться согревающим заклинаниям!) и топаю в гости к Пивзу — в коридор, ведущий к карцеру. Деятель тот вылазит, пятясь толстым задом из стены, оценивает ситуацию, выслушивает мои недостихи и тут же ворует с первой попавшейся картины то кофейник с кофе, то бутылку с вином, то кувшин с молоком. Пара глотков, и у меня в ушах начинает шуметь, и знаю, что очнусь по утру в своей постели, а видения и вирши оставят меня на неделю, но потом всё повторится вновь: чьи-то откровения, бессонная ночь и странный друг — Пивз, который иногда тоже использует меня как жилетку. Особенно, если опять поцапался с папашей и вынужден был провести замурованным в стене Хога целый час! — на большее у Кровавого Барона не хватает власти. Целый час! Ужас. Не сказал бы я, что мне поверяют уж какие-то страшные тайны, в основном болтают о рутине, о том, что занимает мозги ежеминутно. Особенно люди, ибо у привидений и забот-то — «жаль, нельзя ощущать запахи», «жаль, нельзя нажраться до отрыжки, как в стародавние времена», «Почти Безголовый Ник опять ныл, что тоже хочет играть в поло отрубленными головами — не одолжит ли ему на время кто-нибудь свою?». По какой-то странной мистической — именно мистической, а не магической, ибо магии той во мне — пикси нахихикал — причине я не могу отказаться выслушивать исповеди раньше, чем через десять минут от начала потока. Я так и называю — «поток», ибо не заткнёшь. Слава Мерину, через положенное — не знаю кем, когда и почему — время нечто сжатое в груди до боли, до слёз, до миллионолетней окаменелости наконец расслабляется, разжимается, начинает растворяться и потихоньку истаивает. Я спешу сослаться на уроки, олимпиаду, теплицы, проект и удалиться, пока «поток» вновь не застиг меня. А вдогонку частенько слышу нечто вроде: «Ты хоть и засранец, паря, но есть в тебе что-то… Вот поговорил с тобой — аж легче на душе стало!» Ну пипец. Оно и раньше было, это идиотски-невыносимое свойство, а после встречи с Леди усилилось во сто крат. И я его боюсь. И ненавижу. Эту потаённую дверь в моей душе. «Малфой-Менестрель» — когда никто не слышит нас во мраке подземелий, называет меня Пивз. Это похоже на проклятие и, похоже, так оно и есть. Как так может быть, а? Я — эгоист, махровый одиночка — жилетка для тех, кто успел зацепить меня «потоком»! И я начал бояться, что именно это проклятие не отпустит меня в мою новую жизнь, оставит в волшебном мире, я не смогу вырваться из видений и рождаемых ими вирш. Не всегда же со мной рядом будет Пивз, способный напоить меня вином из нарисованного кувшина, чтобы я уснул спокойно. Я так и рехнуться могу ведь. Даже Снейп, стоило ему начать общаться со мной более плотно в том странном дождливом сентябре, перевернувшем всю мою жизнь, со временем стал цеплять меня своим «потоком» и выплёскивать вещи, которые вряд ли бы позволил произнести даже наедине с собой. Он, похоже, сам не осознавал, что говорит с тем самым «инфантильным гавнюком», которого в упор не замечал еще полгода назад. Открывал ли он мне убийственные секреты? Поведал ли хоть раз о своём мрачном прошлом — а я точно знал, что он был у него — тот мрак, что до сих пор держит его в подземельях Хога, как прикованного? Нет, не поведал. Ничего подобного. Но зато я многое узнал о проблемках с идиотской программой по зельеварению, о том, что три четверти детей вообще никогда не смогут сварить ничего сложнее похлёбки из чечевицы, ибо зельеварение — стезя математиков, а с таким шикарным воображением рождается один человек на тысячу. Я слушал его, деля время между его лабораторией и теплицами, и постепенно менялось моё сознание, переплавляясь во что-то иное, чему я не знал названия — новое, свежее, сильное, в нового меня. Такого, каким я всегда хотел быть. Сто причин изучать химию? Легко, профессор Снейп!