Californication

Лос-Анджелес был похож и одновременно не похож на Вегас. пальмы, жара, неоновое буйство. но вместо пустынной сухой духоты - ветер с океана, влажный густой воздух, такой, что дышать будто и нечем. мое первое впечатление было размытым, терялось в температурном зное, моем и калифорнийском. большая часть хлопот, связанных с поиском жилья, легла на Бориса, меня растрясло в дороге, и я был просто развалиной. ночью меня начало знобить, и все время тошнило. Борис подозревал сотрясение. пока я дремал в Старбаксе, он носился, пытаясь найти нам квартиру. непростой квест с учетом того, что мы были несовершеннолетними. в конце концов, нам сдали номер в мотеле, что уже само по себе было успехом, несмотря на продавленный матрас, затхлый сырой запах и подозрительные пятна на постельном белье. мне было настолько херово, что я вырубился сразу же и проспал почти двадцать часов, прежде чем смог адекватно воспринимать действительность. Борис не отходил от меня ни на шаг, сквозь дрему я слышал, как он ругался на Попчика, чтобы тот не спал у меня на груди, несколько раз будил меня, чтобы впихнуть какие-то таблетки, и я тут же проваливался в мутные бредовые сны, в которых снова и снова терял маму. ребра заживали медленно и противно, особенно много неудобств было связано с душем. когда я наконец смог поднять руки и выпрямиться, как нормальный человек, а не скрюченный инвалид, то почувствовал себя на вершине мира, не меньше. Борис таскал мне еду, рассказывал про город и очень старательно следил, чтобы я не перенапрягался. к концу недели я уже лез на стенку и готов был его убить. Борис любого мог до печенки достать на раз-два, но и я в плохом расположении духа становился той еще истеричкой. отец ненавидел эту мою черту, она казалась ему женской, хотя если я в кого и пошел, то не в маму. она-то очень редко срывалась и капризничала. преуменьшением века было бы сказать, что меня задолбала моя немощь. за время моего вынужденного отдыха Борис развил в себе превосходные навыки курицы-наседки и довел их до совершенства, что в его случае означало - до абсурда. как только я снова смог более-менее нормально вдохнуть, я сразу же отказался от бинтового корсета, в который он упорно меня заворачивал. Борис орал и булькал негодованием. - Боже, я даже врезать тебе не могу! - он стоял надо мной, уперев руки в бока, и это выглядело так комично, что я заржал. он всплеснул руками и выдал такой поток ругани, что я порадовался, что не знаю русский. свой шестнадцатый день рождения я благополучно проспал, но хоть и медленно, на поправку шел. через пару недель Борис был доволен прогрессом достаточно, чтобы разрешить мне выползти наружу. мы сделали круг почета по кварталу, захватили картошку фри и устроились на баскетбольной площадке. кроме нас и парочки пацанов лет двенадцати-тринадцати, никого больше не было, и мы уселись прямо на теплое прорезиненное покрытие, вытянули ноги. вечерело, и я вдруг почувствовал себя удивительно спокойно. Борис подпер меня сбоку, закурил, пока я ел мягкую промасленную картошку. с непривычки немного тянуло мышцы, но грудь почти не болела, и я закрыл глаза, откинул голову на проволочную сетку, прислушиваясь к глухому стуку мяча и детским возгласам. - Поттер? я промычал что-то невразумительное. мне было слишком лениво, чтобы говорить. - помнишь прошлое Рождество? конечно, я помнил. взбудораженный отец, Ксандра в коротком бархатном платье, шикарный ресторан. стейки, ребрышки, трюфели. две пачки по пятьсот долларов. - сейчас бы еще той угольной рыбки. - голос у Бориса был мечтательный. - мы теперь нескоро попробуем что-то такое. - он протянул мне сигарету, и я придержал его за запястье, затянулся. - ты такой пессимист, Поттер. - Борис заправил за ухо длинную отросшую прядь, струсил пепел и снова поднес сигарету к моим губам. - жизнь.. то еще непредсказуемое дерьмо, в ваших голливудских фильмах через день кто-то находит чемоданчики с миллионами долларов. может, мы завтра разбогатеем и будем пить текилу с моделями Виктории Сикрет. знаешь, когда рюмку между сисек вставляют? зачет! я закатил глаза, хмыкнул согласно. и подумал почему-то о своем отце. об астрологических его прогнозах и о китайском предсказании в черствой печеньке. у вас необычное приспособление для неудачи, ведите осторожно. внутри у меня заныло, и я забрал у Бориса зажигалку, машинально покрутил колесико. - Борис? - чего? - ты веришь в судьбу? - в судьбу? - он усмехнулся. - в рок, фатум, кисмет? в удачу? - в то, что ничего не изменить. - да. и нет. не так, как вы, американцы. - он затушил окурок, стрельнул в мою сторону глазами. - как твой отец. они оба относились к жизни, как к игре, рулетке. выиграть невозможно, и для моего отца все закончилось автомобильной катастрофой, необычным приспособлением для неудачи.. - тебе фартит, пока фартит. казино выигрывает? да. и что с того? - Борис поднялся на ноги, наклонился ко мне, подмигнул. - верю ли я в судьбу? а ты не веришь, что тебе предназначено было оказаться в Калифорнии, в Лос-Анджелесе, вечером на баскетбольной площадке? со мной. значило ли это, что маме было предопределено умереть в тот день, а мне выжить? был ли глобальный смысл в том, что Бориса избивал до полусмерти его отец, а мой разбился в аварии? это судьба, что я встретил его, а он меня? что ждало нас дальше? я молчал, потому что горло перехватил спазм. - все как-то да устроится. - Борис похлопал меня по колену, протянул руку, помогая встать. - не парься. и все действительно как-то да устроилось. меня взяли официантом в закусочную, и это было большой удачей, потому что работников кормили. по утрам я протирал столы, красные диваны из дешевого кожзама, менял скатерти, заправлял кофемашину и ждал Мэнди, чтобы поставить фритюрницу. Мэнди было двадцать, она красила ногти белым лаком, носила браслеты на лодыжках, пахла иланг-илангом, и ее густые каштановые волосы постоянно выбивались из-под фирменной кепки. на меня она обращала внимание не больше, чем на предмет интерьера, и меня это устраивало целиком и полностью. по ней было видно, что она считает себя выше той паршивой забегаловки, в которой приходилось работать. в Калифорнии были толпы молоденьких девушек и парней, временно официантов, барменов, стриптизеров, все они были рождены, чтобы стать голливудскими суперзвездами. эти снобские понты сначала раздражали меня, а потом просто стали смешить. подозреваю, что моя показательная безинициативность и равнодушие к перспективам через пять лет потеснить с Олимпа Брэда Питта бесили Мэнди еще больше, но в конце концов между нами установился нейтралитет. Борису она совсем не нравилась. он заявил, что она чем-то похожа на Саффи из нашего класса в Вегасе, пустышка, да к тому же настолько зубодробительно правильная, что его блевать тянет. к тому же она заискивала перед главным менеджером, и наблюдать за этим было так же забавно, как и за стараниями Бориса сдержаться и не спросить ее, всем ли она так глубоко лижет, прямая цитата. мне часто приходило в голову, неужели я так же по-дебильному вел себя с Котку.. довольно скоро я уже был в курсе всех сплетен квартала, где самый крутой клуб, самый крутой пляж, знал по именам всех, кто заходил за кофе утром и приходил перекусить в обед. я слушал их разговоры, запоминал их заказы и говорил хорошего дня столько раз в день, что начинало тошнить. веганские бургеры для компании старлеток, карамельный латте для офис-менеджера Энтони из брокерской фирмы, гамбургер с хорошо прожаренной котлетой для бледного и всегда унылого программиста Майка. несмотря на мою упорную социофобию, у меня все же появились свои любимчики. например, Молли с двумя своими померанскими шпицами, строгая на вид пожилая дама с длинной седой косой, похожая на престарелую русалку или индейскую ведьму. пару раз в неделю заходила за нашим пломбиром в шоколадном вафельном рожке, стреляла у меня сигареты и взамен приносила домашнюю яблочную шарлотку. иногда сразу после ночи в клубе заскакивал бармен Джонни, но чаще появлялся часа в четыре дня и начинал разговаривать только после двух крепких эспрессо. Джонни был высоким сутулым блондином в красной цветастой бандане с вечно облупленным носом, веселыми голубыми глазами и ожерельем из ракушек на шее. он звал меня пацан и много расспрашивал про Нью-Йорк. еще одним утренним посетителем была Вивьен. Вивьен работала в неотложке и по утрам завтракала у нас чизбургером с двойным сыром, сырным соусом и картошкой фри. она была жилистой сухопарой афроамериканкой неопределенного возраста, возможно, лет тридцати пяти, но ночная смена легко прибавляла ей еще лет десять. усталое, даже угрюмое лицо, волосы небрежно собраны в хвост на затылке, на запястье массивные мужские часы. у Вивьен был довольно циничный взгляд на жизнь и, мягко говоря, нестандартное чернушное чувство юмора. она мне нравилась. она садилась за столик у окна и закуривала, игнорируя причитания Мэнди. - Тео? - Вивьен. - Тео. три правила. не зови меня Вивьен. зови меня Ви. и неси кофе. - как обычно, Ви? - как обычно, Тео. двигай задницей. - уже бегу, Вивьен. мне казалось, я весь пропитался запахом куриных наггетсов, от фастфуда у меня была изжога, а от большинства посетителей непроходящая головная боль, но раз Борис не жаловался на Лос-Анджелесское солнце, я тоже не ныл. первое время обгорал он просто зверски, чуть ли не до волдырей, к ночи его начинало морозить, и он обматывался мокрыми простынями, а как-то раз велел обмазать себя чем-то белым и кислым на вкус. - kefir. - Борис морщась стянул футболку, подставляя мне багровую спину. - давай мажь. я вылил немного ему на лопатки, повозил ладонью по плечам. кожа его была горячей, воспаленной, от моих пальцев оставались светлые отпечатки, и Борис зашипел, покрылся мурашками. несмотря на все эти мучения, он не сдавался, с энтузиазмом учился на инструктора по серфингу и таскался на водительские курсы по вечерам. подрядился быть мальчиком принеси-подай у пляжных спасателей и тогда же познакомился с Хорхе - владельцем магазинчика досок для серфинга. Хорхе был старым мексиканцем, сам себя он считал креолом, заплетал седые волосы в косичку и обожал сладкие газировки. Борис часто шутил, что Хорхе до диабета полбутылки Фанты осталось, принесешь ему Спрайт, и можно было брать его голыми руками. к нам Хорхе относился по-отечески, но в душу не лез. еще в самом начале он как-то спросил меня о родителях, пока Борис убирался в подсобке. - Борис сказал, ты сирота. - Хорхе раскурил свою трубку, посмотрел на меня задумчиво. - и сказал, что его мать тоже умерла. но про отца он ничего не сказал. я молчал. это была не моя тайна. - я что думаю. я думаю, что есть такие отцы, без которых лучше, чем с ними. понимаешь меня? - Хорхе протянул мне пакетик с арахисом, еще одна его слабость. - вы, мальчики, заботитесь друг о друге, а? - только и делаем, что заботимся. - Борис высунул голову из-за двери, подмигнул. - Поттер, иди сюда, подержи коробки, позаботься обо мне. в общем, они быстро поладили и были друг от друга просто в восторге. Борис заплатил ему за полгода вперед, и он сдал нам домик его сестры, которая вышла замуж и уехала в Канаду. через неделю мы наконец собрались и вычистили его хорошенько, купили постельное белье, москитные сетки на окна и электрочайник. после смерти мамы дома у меня не было. я называл домом то место, где я спал, ни у Барбуров, ни в Вегасе, я не чувствовал уютной безопасности, теплого собственничества. но эта фанерная продуваемая развалюха стала нашим убежищем, после того, как мы отдраили рассохшийся паркет от шелухи облупленного лака и сели покурить, а закатное солнце разбросало по нему розовые влажные блики. после того, как мы приняли душ первый раз, толкаясь локтями, вымывая песок отовсюду, даже из ушей, и Борис носился нагишом в поисках полотенец, оставляя мокрые следы на чистом полу. после того, как мы завалились в свежую постель, пахнущую отдушкой из прачечной, переглянулись и загоготали, как кони, потому что мы были дома. Борис целыми днями пропадал в мастерской, помогал в изготовлении новых досок, натирал их воском и сдавал потом в аренду. Хорхе одолжил ему свой старенький пикап, на котором Борис уже через месяц возил все свое инвентарное барахло и забирал меня со смены. по вечерам мы с ним ужинали куриными крылышками и бургерами, сидя на капоте и глядя на закат. на небе только и разговоров, что о море, думал я, лежа спиной на теплом металле, соприкасаясь локтями с Борисом. мы долго могли так валяться, темнело, и над нами раскидывалось звездное небо, ослепительная луна, которая была здесь такой же, как в Индонезии, но совсем не такой, как на нашей детской площадке в Вегасе. и Борис был тот же. узкогрудый, шальной, свой Борис, с которым мы делили один дом, одну постель, одну сигарету на двоих и одну запотевшую бутылку пива. он рассказывал мне про виды досок, про сложности вождения на механике, клал свою холодную от стекла ладонь мне на живот и смеялся, когда я подскакивал и ругался. он был здесь, со мной, прозрачные сумерки Эл-Эй ложились ему на лицо, и иногда я не мог в это поверить. все складывалось, устраивалось. так хорошо, что Борис говорил иногда - не сглазить бы. первое время я постоянно дергался, паника накатывала, как приливная волна - вдруг за нами придут соцслужбы. вдруг Хорхе настучит, что мы на птичьих правах, работаем нелегально. кому угодно ничего не стоило обнаружить, что мы несовершеннолетние, снимаем жилье и не ходим в школу. Борис реагировал прагматично. забей, Поттер. решай проблемы по мере поступления - переводил я. не сказать, чтоб это как-то сильно меня успокаивало, но помогало. дружба с Борисом научила меня хоть иногда, но отпускать ситуацию. может, передалась-таки частичка того русского фатализма, о котором он говорил тогда, на баскетбольной площадке. Борис стал мягче после той ночи, последней нашей ночи в Вегасе, и я думал - это из-за его отца. во сне он прижимался гладкой грудью к моей спине, и кошмары снились мне все реже. а ему наоборот. как-то раз я проснулся от того, что он уткнулся лбом между моих лопаток, положил тяжелую теплую ладонь мне на бок. - я хочу, чтобы он сдох. мы были совсем одни, отец с Ксандрой не спали в соседней комнате, но он сказал это шепотом, как будто исповедовался. я не знал, что ему ответить, кроме того, что когда я смотрел на шрам у него над бровью, я тоже этого хотел. я повернулся к нему лицом. - да пошел он. мы лежали голова к голове, на одной подушке, лунный свет падал ему на лицо, пальмы за окном отбрасывали причудливые рваные тени. он кивнул с закрытыми глазами. - не хочу стать таким, как он. - не станешь. - пообещал я ему. мы действительно заботились друге о друге. почти срослись, проникли друг в друга, как симбионты. бросили системно пить, перестали принимать таблетки. наши нарко-деньги закончились, а волосы отросли. мы подставляли спины Лос-Анджелесскому солнечному удару, и он выбивал, выжигал из нас всю тревожность, часами валялись на горячем песке, пока не пропекались наши кости. мы носили старые рубашки моего отца от Брукс Бразерс, по четвергам в моей закусочной ели пюре с горошком - классический американский обед, плавали, загорали, учились стоять на доске. спали в одной постели, хотя могли купить еще одну кровать. и иногда курили травку. - будешь? - Борис покатал в пальцах косяк, и я кивнул. он чиркнул спичкой. огонек вспыхнул, загорелся ярко. температура на конце сигареты семьсот градусов.. - открой рот. он ухватил меня за подбородок, нажал большим пальцем на нижнюю губу, нагнулся. я закрыл глаза, задержал дыхание, а потом втянул теплый сладковатый дым, почувствовал его горячий выдох. он гладил меня за ухом, мягкие медленные круги, и от сахарной травки, от его ласки, от его дыхания в моих легких, у меня кружилась голова, покалывало кончики пальцев. сладкий молочный дым осел на языке, и я облизал губы, вздрогнул, когда задел его, так близко он был, распахнул глаза. напоролся на его взгляд, черные угли зрачков, а может, это тени вокруг поглощали нас, подкрадывались незаметно, неотвратимо, чтобы укрыть и укутать, и только тлеющий семисотградусный глазок на папиросном конце спасал нас от темноты. жар пульсировал у меня в висках, я вытащил самокрутку из его пальцев, затянулся глубоко, жадно, покатал во рту. травка продрала горло, и Борис чуть повернул голову, снова наклонился ко мне, так что мы соприкоснулись губами. он закрыл глаза, длинные острые ресницы казались мокрыми, вдохнул и выдохнул, улыбнулся. - parovoz, как говорят у нас. шотган, как говорят у вас. рот в рот. - сказал он хрипло. - цыганский поцелуй. я содрогнулся, выдохнул шумно, и он улыбнулся снова, блеснул зубами. поймал терпкий сахарный туман.. цыгане были опасными людьми. самыми опасными на свете.