Californication

мне нравилась наша жизнь. появилась в ней какая-то уверенная, но легкая рутина, которая меня не напрягала. я больше не чувствовал себя беспомощным ребенком, за которого все решают не такие уж умные взрослые. взрослые, которые могут ошибаться, и которым, по большому счету, плевать на тебя и твои проблемы. был определенный момент в моем отвратительном пубертатном периоде, когда для меня стал откровением тот факт, что дети-идиоты вырастают и становятся взрослыми идиотами. никто, только мама и, разумеется, Борис, никогда не стремился сделать, как лучше для меня. отцу нужны были мои деньги, миссис Барбур понятия не имела, как мне помочь, кроме как дать волшебную таблетку для сна, а учителям всегда на все po barabanu, как говорил Борис. и это к лучшему, Поттер, нечего им совать свой нос в наши дела, что они могут сделать? я соглашался, трудно было с этим спорить. никому никогда не было до нас абсолютно никакого дела. в школе на меня смотрели с жалостливым неодобрением, жертва теракта, бедный мальчик, сирота, подавал бы надежды, но связался с этим русским.. асоциальный элемент, пагубное влияние. кого-то волновало, когда мы ели последний раз? откуда у Бориса синяк на пол-лица? чем мы заняты, предоставленные сами себе в этой пустыне? мы привыкали. к отсутствию школы особенно долго, никаких ранних подъемов, вонючих автобусов, дебилов-одноклассников и учительского равнодушия. не скучали. наслаждались. взрослая самостоятельная жизнь тоже означала правила. вместо школы мы ходили на работу и уставали, конечно. но мы выбрали это сами. в Лос-Анджелесе я не стал вдруг перманентно счастлив, нет, я все так же подрывался по ночам, но мы как будто обнулились, вернулись к изначальным настройкам. удивительное дело, я, коренной житель Нью-Йорка, как-то вдруг смягчился. да и Борису дикарская наша бытовуха пошла на пользу. загорелый, белозубый, просоленный Борис вписался в Эл-Эй, как будто родился здесь. на нем появились новые родинки, а на мне веснушки, я выгорел почти в блондина, а он начал собирать волосы в низкий пучок. мы катались на скейтах и тусовались на пляжных вечеринках. ходили в кино на ночные сеансы, плавали, загорали, серфили. Борис катался на пятифутовом шортборде, а для меня отобрал семифутовый минималибу. он учил меня ловить волну, без конца трепался о рейлах, дэках, рокерах, стрингерах и плавниках. о дизайне хвоста и дна, как изгиб центральной части влияет на маневренность, а жесткий нисходящий рэйл - на скорость, сыпал терминами и был от всего этого просто в экстазе. было в серфинге что-то так давно необходимое нам, может, спокойствие, но мы болтались в воде почти все свободное время. иногда просто ложились и качались на волнах, или сидели, свесив ноги, пока не становилось совсем холодно. тогда мы выбирались на берег и мчали в круглосуточный Мак*, обжигались их дерьмовой арабикой. я залипал на него, как комарье на клейкую ленту. на звук его голоса, на его быстрые ловкие пальцы, на белесый налет соли на его коже, на ямку под его челюстью. залипал и пугался этого. он поцеловал меня. но что было в Вегасе, остается в Вегасе? он снился мне, и я просыпался возбужденный, взбудораженный, а он был тут как тут, прижимался ко мне во сне, закидывал руку мне на живот. я лежал, задержав дыхание, молясь, чтобы его ладонь не съехала ниже. или наоборот - чтобы съехала, чтобы крепко, горячо, horosho.. Попчик поднимал голову и сонно подмигивал мне, а я пялился в потолок, пока глаза не привыкали к темноте, проклиная свое семнадцатилетнее тело, и от беспокойных невысказанных мыслей сердце падало в аритмию. иногда мне казалось, что он тоже смотрит на меня. задумчиво, или голодно, или с тоской. и я думал - надо что-то сделать, сказать что-то. и терялся, боялся все испортить. боялся, что он фыркнет, отмахнется, ты что себе придумал, Поттер, а я и сам не знал, что я придумал. не знал, как назвать то, что происходило между нами. мы были, как сиамские близнецы с ним, я и Борис. на трезвую голову многое, из того, что мы делали в Вегасе, воспринималось, как наркотический бред, наши пьяные ночи смазывались, нереальное мешалось с реальным, но иногда я вдруг вспоминал его лицо, или длинный задушенный стон. и похмельное, зыбкое, тошное, стыдное чувство неясности по утрам, его я тоже помнил. и я поверил бы даже, что придумал там всякое, но то, что случилось перед такси, я бы придумать не смог. на восемнадцатый день рождения Бориса мы закинулись экстази. проглотили по таблетке, и я хлебнул минералки, во рту пересохло. успел отвыкнуть от наркоты. Борис протянул руку за бутылкой. - Поттер, - вид у него был загадочный, - смотри, что у меня есть. он вынул из кармана маленький свернутый в трубочку пакетик. - кокаин? откуда? - после Вегаса мы его не принимали. - приберег к случаю. - он поиграл бровями. - будешь? он высыпал порошок на столешницу, разровнял на дорожки. я колебался пару секунд, нагнулся, и он защипнул мне ноздрю, придержал за шею. я вдохнул, и лицо Бориса стало четче, краски вокруг ярче. я сразу же почувствовал себя отдохнувшим, полным сил, энергия клокотала и пузырилась, как вскипающая вода в нашем электрочайнике. - ох.. - Борис вытер у меня под носом, ухмыльнулся. - заебись, да? мы посмотрели друг на друга и рассмеялись. давно нам не было так легко, так весело. мы выбежали из дома, встали на скейты и погнались наперегонки вниз, к океану. Борис оборачивался и смеялся, и рубашка его развевалась, как парус.. время растягивалось, как карамельная тянучка, закатные розовые часы искрились в каждой волне, и от бликов у нас болели глаза, кожа на кончиках пальцев сморщилась, но мы не могли вылезти. ныряли, дергали друг друга за ноги, утаскивая в ласковые соленые объятия, и наш смех разносился над побережьем, подхватывался горластыми чайками. на горизонте наливались пурпурным тучи-перья, и вода темнела, а потом темнело небо, и наконец меня выкинуло на берег, как кита. уставший, просолившийся, я распластался в прибое, блаженно прикрыл глаза. мысли бестолково кружились в голове, как заедающая пластинка с царапинками на гладкой поверхности, каждую можно отследить пальцем. может, это джаз, или первый альбом Битлов, или их белый альбом, который обожает Борис, я обожаю Бориса.. я подтянулся, вылез из воды. вытерся нашими футболками и уселся чуть повыше, наблюдая за Борисом, за его силуэтом на фоне акварельных разводов. океан был теплым, и я водил ступней по шершавому песку, закопался большим пальцем в ямку. Борис вышел из воды, отряхиваясь, как бродячий пес, бухнулся рядом со мной, мокрым своим боком к моему сухому, и мурашки вспыхнули, разбежались, гусиная кожа, так он это называл. а потом он повернул голову, и капельки воды попали мне на руку, на колено, заискрили брызгами света, как пузырьки шампанского, и он наклонился ближе, облизал губы. взгляд у него был чуть раскосый, потому что мы сидели совсем близко, притерлись ребрами, глаза были черными, как ночи без звезд, как кромешная глубина океана. я смотрел в них, в их темную бездонную неизвестность, и мне не было страшно, смотрел, как блестки переливались и сверкали на нем, и он положил свою прохладную ладонь на мой локоть, улыбнулся, и я улыбнулся тоже, задохнулся, когда он поцеловал меня. медленно, лениво, глубоко, солоно, с языком, внутрь и наружу, влажно, горячо, мое лицо горело, кровь пульсировала в ушах, в животе, я был легким, как сладкая шипучая газировка, невесомым, как перышко, мягким, как океанский прибой, как его язык, как мой язык, он целовал меня, а я его. это экстази, это кокс, все смазалось, расплылось, перестало существовать, все, кроме его рта, его вкуса, меня качало, как на доске, как на моем семифутовом фанборде, волны поднимались все выше, становились все больше.. утром мы об этом не говорили. что-что, а молчать мы умели. в середине ноября Борис заболел. первые несколько дней пробегал, делая вид, что все с ним в порядке, Аляска его закалила, и какой-то жалкой Калифорнии его не сломить, все беды были от холода, а жара просто бесила. я так закатывал глаза, что в черепе ломило, но не доставал его. Борис мог быть упрямым ослом, когда хотел, так что я просто запасся аспирином на случай, если он все-таки решит вынуть голову из задницы. а потом как-то утром, где-то через неделю его простуды, у него начался сухой продирающий кашель, и он закопался по уши в одеяла, потому что его знобило. - Борис? ты как? - нрмльно. - он помахал мне из своего гнезда. - вали на работу. я запереживал. страховки у нас не было, всю зарплату за ноябрь мы уже успели потратить на телик. вечером ему стало совсем плохо. поднялась температура, и он начал бредить. метался в горячке, просил о чем-то своего отца хриплым захлебывающимся шепотом, звал меня, переходил на русский. потом вдруг вскрикивал, испуганно, болезненно, и опять срывался в кашель. срочно нужны были жаропонижающие, антибиотики, я даже напрягся и вспомнил, чем меня лечила мама, но все разъехались к родным на день Благодарения, Хорхе укатил в Торонто к сестре, и нам даже одолжить было не у кого. денег у нас не было. но я знал, где их достать. огни Уэст-Голливуда слепили. людской поток обтекал меня, длинноногие девушки улыбались и смотрели сквозь ресницы жарко, призывно. но я знал, что ищу. возле Микки** стояло несколько мужчин, и я прислонился к фонарному столбу, стал так, чтобы свет падал мне на лицо, облизал губы. мне никогда в жизни не было так страшно. ни после взрыва, ни тогда, когда меня избил мистер Павликовский. высокий крупный мужчина оглядел меня оценивающе, приподнял бровь, и паника оглушила меня, сдавила грудь, горло. он отступил вглубь переулка, и я пошел за ним. ноги у меня дрожали. - сколько? - он толкнул меня в темный угол, чуть оттянул мою нижнюю губу твердыми жесткими пальцами, заставил приоткрыть рот. от него пахло потом и виски, зрачки расплылись. он был под кайфом. - сто. - я слышал свой голос, как сквозь толщу воды. - сто? обычно это стоит пятьдесят. - он надавил мне на плечо. - надеюсь, ты стоишь этих денег. он расстегнул брюки. я подумал о Борисе. и закрыл глаза.