Californication

он расстегивает ремень. дорогой, из крокодиловой кожи. и сам он весь - крокодил, аллигатор. руки волосатые, волосы в паху темнее, курчавятся, гладит свой член, давит мне на плечо. коленям больно, мне больно, и он.. я.. я свесился с кровати, меня тошнило, лоб взмок, тело тряслось, как в горячке. во рту был мерзкий фантомный привкус.. - эй, Поттер.. Поттер, это я. меня накрыло таким мощным дежавю, что я чуть не расплакался от облегчения и на мгновение перенесся в Вегас — кондиционер, несвежие простыни, невадская пустыня, невадские ночи.. дикие, печальные ночи, темные, тоскливые часы перед рассветом, когда пьяное наше одиночество толкало нас друг к другу, в дурманные неспокойные объятия. Попчик. Борис. я всхлипнул. - тише, тише.. - он потянул меня на себя, спиной к груди, спросил сонным хриплым голосом: - опять музей? надеюсь, ты стоишь этих денег. я не успел сдержать вымученный истерический звук, меня начало колотить, и Борис это почувствовал, провел рукой по моему боку. я закрыл глаза, зажал рот ладонью, о Господи, я разваливался, а потом Борис вздохнул и поцеловал меня в шею, прямо под застиранным мягким воротником рубашки. я подался назад, прижался к нему сквозь тонкое белье, и он выдохнул горячо мне в ухо, распластал ладонь на моем животе, просунул ее между моих бедер.. да. ласкал по всей длине, водил влажными губами по моему загривку, терся о мою задницу.. все было таким нежным, совсем не таким, как в Вегасе, мы не делали ничего такого с тех пор, не прикасались друг к другу, и вот так, не лицом к лицу, а спиной, это не считалось.. почему сейчас? все ужасные, отвратительные, измученные воспоминания сплелись в болезненный клокочущий комок, и я чувствовал себя грязным, пустая бездонная темнота внутри меня толкала мои бедра навстречу его руке, я так себя ненавидел, ненавидел, что не переживу, если он сейчас перестанет. не останавливайся, пожалуйста, пожалуйста, только не останавливайся.. - Борис?.. - сказал я перед самым концом, мой голос дрожал, и наверное, я плакал, потому что я моргнул, и все размылось на мгновение, а потом он притиснул меня к себе так крепко, что дышать стало трудно, вжался горячим членом, и я кончил. жестокий, мощный оргазм был, как судорога, почти больно, в груди болело, и я прикусил губу, сосредотачиваясь на легких скользких поглаживаниях, на спазме, который прошил его, он простонал что-то коротко, задушено, уперся лбом в мое плечо. ночь навалилась, как многотонная бетонная плита, спрятала мое бессильное отчаяние, маленькую смерть, горчащую на кончике языка. французы знали, о чем говорят. Борису я не сказал. не хотел, чтобы он винил себя, и не хотел, чтобы он смотрел на меня по-другому или жалел. умом я понимал, что со мной не случилось ничего, что я сам не инициировал. но что-то надломилось во мне тогда, в тот вечер. я сделал это, купил в аптеке антибиотики, впихнул их в Бориса. а потом выблевал свои внутренности. ради него я встал на колени и отсосал за деньги, и они были нужны мне, нужны ему, и у меня не было выхода. иногда я думал, что бы сказала мама, если бы знала. была бы она разочарована? в моей жизни, во мне, в том человеке, которым я стал. которым мне пришлось стать. любая мать была бы в восторге от того, что ее сын бухает и подсел на наркоту.. любая мать была бы в восторге от Бориса? и моя? я бы ей объяснил, я бы сказал ей, мама, он на моей стороне. он всегда здесь, когда я нуждаюсь в нем. что она сказала бы, зная, что в темные предрассветные часы, когда моя подушка мокрая от слез, а горло саднит от хрипа, он запускает руку мне между ног? что стало с моим мальчиком, с моим нежным, прекрасным мальчиком, который так любил искусство и красоту? ничего такого не стало. кроме того, что ты умерла. я жил дальше. функционировал. стал дергаться от прикосновений, зависал, глядя в одну точку, меньше ел, почти перестал спать. пытался скрыть от Бориса масштабы, но общее мое настроение он улавливал прекрасно. я старался, как мог, но на всем будто появилась липкая омерзительная пленка, убийственный рефрен, как китайская пытка водой. запахи, вкусы - все изменилось, все напоминало, и Борис не был дураком. Борис был настроен на меня годами, считывал меня легко, просто по тембру голоса или мимике. и не только он замечал. почти через полгода, как мы уехали из Вегаса, и через две недели после Микки позвонила Ксандра. - алло? я сразу узнал ее. грудной прокуренный голос, знакомые интонации. мы уже третий час убирали дом, я зажал мобильник плечом, посигналил Борису. Ксандра. - Тео? это ты? - я. - Борис хохотнул, пристроился сбоку, ухом к телефону. - я.. не ожидал тебя услышать. - я полна сюрпризов. - в трубке что-то затрещало, послышался щелчок зажигалки. - сама не знаю, зачем звоню.. - Ксандра! ты в Вегасе? - крикнул Борис. я чуть не оглох, отскочил и покрутил пальцем у виска. - передавай привет! - Борис посмеиваясь шлепнул меня мокрой тряпкой и вернулся к мытью окон. - твой русский дружок? вы еще вместе? - да. - я вышел наружу, прикрыл за собой дверь. - мы в Лос-Анджелесе. а ты? - я во Флориде. работаю в баре, живу у сестры, ищу квартиру. что?.. - она цыкнула на кого-то. - да я уже прибить тебя готова.. все! я терпеливо ждал, пока она препиралась с сестрой. наконец она сердито выдохнула в микрофон: - Боже, вот же коза.. ты еще с Борисом, держишься-таки засранца.. у вас все в порядке? я представил, как она курит, вертит сигарету. тонкие пальцы, красные ногти, золотые браслеты на запястье. Ксандре явно было неловко, и она злилась, пытаясь это скрыть. но все равно позвонила. внутри у меня шевельнулось что-то похожее на благодарность. - да. да, все в порядке. - ага. - она помолчала. - у твоего отца был точно такой голос, когда он крупно проигрывался. - все.. нормально. - я устало потер переносицу. жара припекала голову, захотелось холодного лимонада. - пиздишь. лаконично и бескомпромиссно. проницательно. что она пристала? - слушай. если вы вляпались.. - да никуда мы не вляпались.. - так, пацан. не беси меня. - я раздраженно закатил глаза. еще нотации мне читает.. - а если вы вляпались во что-то, то держитесь подальше от копов. если ты вляпался во что-то, то скажи об этом Борису. скажи об этом Борису. черта с два. - да, мэм. - да не зови ты меня мэм! - так и знал, что ее это раздраконит. - говнюк! короче! это мой номер. если что.. только не вздумай звонить и дышать в трубку! Борис помахал мне из окна, подмигнул. я закрыл глаза. это было напоминанием. не все люди были зверьми, и в жизни случалось не только дерьмо. что-то менялось между нами. ночью мы делали вещи, о которых теперь помнили утром, но не говорили о них. я просыпался в слезах, и Борис обвивал меня руками, как и в ту ночь, когда мне приснился он, Аллигатор, так я его называл. иногда я ловил себя на том, что гадаю, кто он. примерный семьянин, который трахает смазливых мальчиков за ночным гей-клубом, а потом приходит домой, целует жену и детей, а по выходным ходит на барбекю к соседям? офис-менеджер средней руки, клерк, большой босс? я не хотел думать об этом, но все равно думал, и меня начинало мутить, физически тянуло блевать, и я курил сигарету за сигаретой, чтобы забить вкус у себя во рту, чтобы у меня перестали трястись руки. по ночам Борис тянул меня на себя, или наваливался со спины, приклеивался кожа к коже, и я никогда не поворачивался, потому что так, когда он дрочил мне, он не видел мое лицо. а еще через неделю я его поцеловал. я стоял у заднего входа в закусочную, прислонившись спиной к стене и подставив лицо закатному солнцу, курил. показался пикап Бориса, затормозил, поднимая песок и пыль. Борис заглушил мотор, соскочил с высокой подножки, держа в руке пластиковый стакан. молочный шейк, для меня взял, чертыхнулся, когда молоко выплеснулось, потекло по руке. он поднял его повыше, задрал локоть, слизывая белую струйку. меня не было видно из-за груды зонтов, и я затаился почему-то, глядя, как золотистые пылинки оседали на его собранные в низкий пучок волосы, мокрые от соленой воды, как он поднял очки на голову, сощурился. - Поттер? - здесь. Борис повертел головой, пошел на звук. - ты все? - он присел на сваленные рядом кресла с порванной обивкой, скрестил ноги. - сегодня крылышки. - ногой я подтолкнул к нему свой рюкзак, выпустил дым уголком рта, снова затянулся. - zaebis'. - он вытащил пачку сигарет из кармана моих джинсов, и я протянул ему свой окурок, чтобы поджечь. - у Кэти новый шейк появился, с лечо что ли.. надо будет попробовать в следующий раз. я забрал у него стаканчик, уставился на розоватую пенку над гущей. Борис обожал сладкие приторные напитки, чай пил с сахаром, в какао сыпал столько зефирок, что его ложкой можно было есть. а вот шейк он больше любил ванильный. - Поттер. я поднял на него глаза. Борис смотрел на меня цепко, внимательно. - ты как? - прекрасно. - сказал я, чувствуя себя ужасно, дернул уголком губ. что еще я мог ответить? - нет, я серьезно. ты какой-то.. что-то не так с тобой в последнее время. ты в порядке? вечерний апельсиново-рыжий свет падал ему на правый висок, в ямочку между ключиц, и глаза казались теплой Марианской впадиной. я не в порядке. я совсем, совсем не в порядке.. больше всего на свете я хотел унести это в могилу. отравляющий мою душу секрет, это унижение и этот стыд. больше всего на свете я хотел сказать ему правду. чтобы он что-то сделал, и мне стало легче, потому что я так устал. но я не мог поступить так с ним. я сглотнул, и Борис нахмурился. он не успокоится, пока не вырвет это из меня. я поцеловал его. не до конца понимая, что делаю, отчаянно, так, как давно хотел. он вдохнул шокировано, и я воспользовался этим, скользнул языком внутрь, в горячую влажную глубину его рта. на вкус он был, как сигаретный дым, как пепельница, так моя мама говорила отцу, но мне плевать было на вкус, pohuj, так говорят? Борис закрыл глаза, позволяя мне трахать его рот, свел брови. мы целовались быстро, жестко, я терял дыхание, но не мог остановиться. что я делаю? в животе щекотно подрагивало от адреналина, от страха, от собственной смелости. он отвечал мне, а потом поднялся, не прерывая поцелуй, шагнул вперед, и еще, пока я не уперся лопатками в стену, сжал в ладонях мое лицо. он все еще был выше, склонился надо мной, большими пальцами гладил меня под линией челюсти, нежно, успокаивающе, вразрез с той жадностью, жаждой, с которой я набросился на него. целовал меня так, будто жить нам осталось минуту от силы. все наше притворство, танцы вокруг да около, я все похерил, и у него как чеку сорвало. - blyad'!.. Борис забыл про сигарету, затряс обожженной рукой. мы замерли, уставились друг на друга тяжело дыша, заведенные, кровь бухает в ушах, в груди, внизу живота. никто из нас не был пьян, накурен, под кайфом. я облизал губы, и Борис моргнул, перевел на них взгляд. его потемневшие, дикие глаза были широко распахнуты, и он мотнул головой, зажмурился, снова подался ко мне. я думал, он меня поцелует, но он нагнулся близко, лбом ко лбу, провел по моей нижней губе пальцем, а затем языком. - так.. ты.. ты явно не в порядке.. я фыркнул, лизнул его ладонь, и он застонал, прижался бедрами. он был возбужден. - поехали домой.. - выдохнул он жарко, напористо. - Тео, сейчас. от его Тео, моего имени, сказанного твердо, по-русски, у меня дрожь стекла по позвоночнику, и щеки загорелись. дорогу до дома я почти не запомнил, Борис гнал, как сумасшедший, и не смотрел на меня, только положил свою ладонь на мое затянутое джинсой бедро. у меня стремительно кончался воздух в легких, и я с трудом удерживал себя от того, чтобы высунуться в окно, как щенок лабрадора или золотистого ретривера.. что я сделал? но было поздно думать о этом, Рубикон перейден, я его перешел. мы ввалились в дом, и Борис поцеловал меня в ту же секунду, как за нами закрылась дверь. он был голоден, он стонал и забирался под мою рубашку. в спальне он толкнул меня спиной на постель, навис надо мной, упираясь одной рукой мне в грудь, удерживая меня, а другой рукой расстегивая свои и мои джинсы. он сжал нас обоих, и я содрогнулся от того, каким твердым и гладким был его член. я опустил руку и почти кончил от этой интимности, от наших переплетенных пальцев, а не от скользких толчков. Борис ругался на всех языках, которые знал, лизал мою шею горячими влажными мазками, он весь был горячим, от кончика языка до головки члена, или это я горел в лихорадке, жестокий удар от коварного калифорнийского солнца, мы оба горели, а потом он выгнулся, запрокинул голову. я в жизни не был так возбужден, не было темноты, скрадывающей детали, я видел, как дернулся его кадык, как он приоткрыл рот, двигая рукой у нас между ног. яростно, быстро, неистово. а потом задохнулся, внизу стало мокро, и меня сразу снесло за ним, сорвался, как на американских горках.. - Поттер. - позвал меня Борис. я открыл глаза, и он улыбнулся, качнул бедрами. - ты чего такой тихий? и засмеялся, когда я спихнул его с кровати. мудак.