Californication

когда я открыл глаза, было еще темно. раннее утро, густые синие тени колыхались на потолке. я вдруг подумал о Пиппе. в последний раз, когда мы виделись, ее клонило в сон, а я был потерян. теплая медовая комната, грусть и отчаяние, разбавленные морфиновым леденцом, затертое воспоминание, как коричневая от времени фотокарточка. так давно это было, как будто в прошлой жизни.. что она делала в эту минуту? куда ее занесло? куда занесло меня? прохладный ветерок с океана пробрался под одеяло, когда я встал с кровати. Попчик проснулся, тявкнул вопросительно, и я шикнул на него. во рту пересохло, я прошаркал на кухню за водой, постоял у окна, наслаждаясь холодной минералкой, приятной ломотой в теле. подумал о Борисе. в голове все еще продолжало укладываться - мы сделали это. все изменилось, и в то же время - не изменилось вовсе. весь вечер накануне мы провалялись перед нашим новым теликом, смотрели Матрицу, намешали себе Маргариту, заедая ее крылышками. могло показаться - ничего и не было, но потом вдруг Борис смотрел на меня, подталкивал ногой мою ступню, и меня подцепляло крючком под солнечное сплетение. это произошло, это правда произошло. я завернул в туалет на обратном пути, прокрался обратно в спальню, стараясь не наступать на особо скрипящие половицы. скользнул в постель, повернулся к Борису и замер. Борис не спал. в неясном рассветном полумраке мы смотрели друг на друга какое-то время, наше время, двое мальчишек с огромным секретом. - не спится? - прошептал он наконец. щекотное волнение покалывало мою кожу, когда я протянул руку через постель, через океанический мягкий поток, к нему. мы забудем об этом так же, как все разы до этого? ты жалеешь, что поцеловал меня? то, что сейчас произойдет, определит кто мы. - Тео. - позвал он меня и взял мою руку, поднес к губам, поцеловал в ладонь, в запястье, а другую вытянул, прочертил на мне указательным пальцем извилистую линию. плечо, ключица, сосок. я дернулся, как будто меня закоротило на мгновение, и он усмехнулся, лукавой своей плутовской усмешкой, рука поползла ниже.. - Борис.. - я откатился, сел у него в ногах. потревоженный Попчик заворчал, закопался мордочкой в ворох простыней. Борис хмыкнул, перевернулся на спину, закидывая руки за голову. одеяло сбилось в сторону, и мое сердце заколотилось, гоняя кровь. он был обнажен. лежал, раскинув свои длинные загорелые ноги, жилистый, подтянутый, черные кудри разметались по белоснежной наволочке. позволял разглядывать себя, не стесняясь своей наготы, выставляя себя напоказ. бесстыдный, пришло в голову слово. - Поттер. - я поднял голову, и он подмигнул мне, сказал, сдерживая смех: - трогать тоже можно. щекам стало горячо, и я порадовался, что ночью не было видно стыдной красноты, разлившейся по моему лицу и груди. от его откровенной провокации, от жаркого смешливого вызова в его голосе, и где-то на краю сознания мелькнуло удивление, ну надо же, ему все еще ничего не стоило смутить меня.. он дернул бровью, слабо, Поттер? я положил ладонь ему на лодыжку, повел выше, огладил колено, под коленом, внутреннюю сторону бедра. настала моя очередь дразнить его, и он поперхнулся воздухом, а потом задышал чаще, позволяя моим пальцам путешествовать по его телу. я коснулся его соска, подмышки, нижней губы. он приподнял бедра, лизнул мой большой палец, и я отдернул руку, шлепнул по ляжке, чтобы не мешал. игнорировал его очевидное возбуждение, касался везде, кроме члена, смотрел. картинка дробилась, распалась на отдельные фрагменты, как эротическое слайд-шоу. мурашки на его коже. от холода? от меня? жемчужная смазка в щели на головке. блеснувшие в усмешке зубы. венка, бьющаяся у него на шее. морщинка между бровей. трепет его ресниц. я видел его голым сотни раз, как и он меня, но теперь это было исследование, и я был захвачен, не мог перестать, тщательно каталогизировал все малейшие его реакции, чтобы скурпулезно сохранить их в своей памяти. мама обожала античное искусство, часами листала альбомы, и сейчас одна из тех совершенных скульптур, Рим, может, Возрождение, вибрировала под моими пальцами. уже не Давид Верроккьо, но еще и не Микеланджело. только Борис не был холодным мрамором, застывшим, закованным в вечности. он был живым, горячим, отзывчивым, он вздрагивал и стонал протяжно, не сдерживаясь, расписываясь в своей слабости, в своем удовольствии, невозможности устоять и оставаться неподвижным, когда я касался его. я боялся, что скачусь в другие воспоминания. в те, которые я хотел запрятать как можно дальше, что я вернусь туда, куда не хотел возвращаться. но все, что я видел, единственный, о ком я мог думать, был Борис. его запах, звук его голоса, только он, всегда только он.. но Борис не был бы Борисом, если бы у него не кончилось терпение. - все! - он опрокинул меня на простыни, подтянулся, перекинул локоть для упора, навис надо мной. всего на мгновение, я только и успел - увидеть, как жадно, торжествующе блеснули его глаза, прежде чем он нагнулся и поцеловал меня. опустил руку, сжимая туго, двигая быстро. и я застонал, вдавливая затылок в подушку, чувствуя его улыбку, и больше ни о чем не думал. не то, чтоб мы об этом поговорили. мы все еще были двумя подростками с гормонами вместо мозгов, и нам, в общем, незачем было говорить о своих чувствах. Борис все так же был моим лучшим другом. мы зависали вместе все свободное время, и нам нравилось тусоваться вот так вдвоем, только он и я. мы могли весь вечер серфить и потом просто вырубиться, а могли вдруг переглянуться и через секунду уже шарить друг у друга в штанах. я всегда все усложнял, я искал двойные смыслы и докапывался до причин и поводов, а сейчас не хотел заморачиваться. вешать на нас ярлыки, давать название тому, что происходило между нами. это все усложнило бы. значило ли это, что мы геи, если мы делали то, что мы делали? иногда неопределенность распирала меня, зудела, как расчесанный комариный укус. я знал, что чувствую к нему, но не знал, что чувствует он. что он думает о нас, о том, чем мы занимались. но каждый раз, как я уже открывал рот, чтобы спросить, расставить точки, унять беспокойную тревогу внутри, слова терялись, будто и не существовало выражений, созданных, чтобы я их сказал. и я решил - никого ближе Бориса у меня не было, и это все, что имело значение. и все было бы просто идеально, если бы не он. Аллигатор в моей голове, от которого у меня пропадало возбуждение, и я не всегда успевал справиться со своими реакциями, со страхом. Борис касался меня, и если я не ожидал этого, то вздрагивал, отшатывался. мне снился узкий переулок, вонь мочи, грубые пальцы, заставляющие меня шире открыть рот.. я просыпался и не мог заснуть, Борис вставал, курил со мной, и я говорил ему: "как обычно, Борис, все нормально, Борис". но шестым чувством, чуйкой своей, кишками что ли, Борис знал, что я вру. моя память играла со мной. мне казалось, что я вижу его, Аллигатора, что он следит за мной. я думал, что схожу с ума. пока он не пришел в закусочную. - ..Тео? я вздохнул, потер переносицу. она даст мне сегодня перекурить или нет? - Тео! подойди, будь добр! я затушил сигарету. Мэнди раздраженно сражалась с кофемашиной, зыркнула на меня, как будто я только и делал, что курил. обед уже, а я только один раз смог выскочить. я вскинул брови. - там к тебе пришли. я обогнул ее, направился к стойке. мужчина в деловом костюме стоял спиной, прижав к уху мобильный. мощная бычья шея, широкая спина, обтянутая пиджаком в сине-серую клетку, Роллексы на запястье. - что желаете, сэр? он обернулся. у меня ослабели ноги, и я оперся вспотевшей ладонью о столешницу, чтобы не упасть. это был он. - Тео. - сказал он веско, будто обкатывал мое имя во рту. меня затошнило. - Теодор. красивое имя. - что Вам нужно? он убрал телефон, покачался с носка на пятку, оглядел меня вязким оценивающим взглядом. сердце так истерически надрывалось, что почти проламывало грудную клетку. он случайно здесь оказался, просто зашел за кофе. - я тебя искал. - он подошел ближе. - ты больше не появлялся. сменил место? - что Вам нужно? - повторил я, слова застревали в горле, я будто приклеился к полу, не мог заставить себя пошевелиться. воспоминания о том вечере ударили в голову, яркие, как никогда, потому что он стоял здесь, прямо передо мной. обрывками, вспышками - запах пота, твердый асфальт, холодная пряжка ремня у щеки.. я знал, зачем он пришел. о Господи, о Господи Боже.. - а ты как думаешь? - я замотал головой, и он нагнулся ко мне через стойку, поправил бейджик у меня на груди. - я хорошо заплачу. - Вам лучше уйти. - зачем ты так, Тео? - спросил он миролюбиво, улыбнулся покровительственно, как неразумному ребенку. - подумай еще раз. - уходите. - я не из тех людей, которым отказывают. - голос его стал опасным. в ушах поднялся шум, как перед обмороком, я коротко и часто дышал, я окаменел, и он поднес руку к моему лицу.. - сэр, я могу Вам помочь? - Мэнди встала рядом со мной. я отпрянул. - это наш стажер, еще не освоился. - нет, мне уже пора. - он отступил, продолжая удерживать мой взгляд, задержался в дверях. - до встречи, Теодор. как только он вышел, у меня подкосились ноги. я мешком осел на пол, Мэнди присела рядом со мной на корточки, спрашивала что-то обеспокоенно, но я не разбирал, что она говорила. в глазах потемнело, и я спрятал лицо в ладонях, надавил на веки, концентрируясь на фосфеновом мельтешении. я был в заднице. вечером я нажрался в сопли. - вот муфлон! - возмущенно сказал Борис, когда обнаружил меня на веранде в кресле-качалке. я бы с ним согласился, будь я способен членораздельно формулировать мысль. - ничего мне не оставил! я вяло салютнул ему бутылкой, и Борис поймал мою руку, приложился, как умирающий от жажды путник, я смотрел, как его губы сомкнулись вокруг горлышка, и моя разбавленная алкоголем кровь застучала в ушах. - опа! ёрш? - Борис ухмыльнулся, уперся руками о подлокотники моего кресла, нагнулся. поцелуй вышел на вкус, как водка и острый чилийский соус, он, наверное, ел буррито в той мексиканской забегаловке.. я закрыл глаза, чувствуя жар его рта, упругий горячий язык, концентрируясь на бытовой простоте момента, чтобы не думать, не думать, не думать.. Борис оторвался от меня, нахмурился. взгляд его сделался подозрительным, тревожным. - все окей? я кивнул, улыбнулся ломко, насквозь фальшиво, притянул его за шею обратно. мы были на улице, любой мог увидеть нас, но мне было все равно. я просунул руку ему под футболку, трикотаж был теплым, от солнца и от его тела, провел пальцами по его животу, прямо над плавками. ткань была еще мокрой, он не снял их после пляжа, так и ехал в пикапе, прилипая задницей к кожаному сиденью.. я застонал, зашептал лихорадочно: - Борис.. я хочу.. Борис.. он мутно посмотрел на меня, моргнул, разогнулся и потянул меня в дом, а потом в ванную. мы снова поцеловались. быстро, голодно. я напирал, прижал его к стене, пиво с водкой толкали меня вперед, желание забыться, потеряться в нем.. мои руки сами пробрались Борису в плавки, под ними было горячо, влажно, и он постанывал от нетерпения, пока я возился со шнурком. я ласкал его, терся об него, и от каждого соприкосновения кожа к коже расходились мурашки, мелкие импульсы удовольствия, как крошечные юркие искорки, или я просто был в гавно, не знаю, но мои стоны становились отчаяннее, движения все более рваными, пока он не задрожал у меня в руках. вода смыла наш пот, белесый налет соли с его предплечий, сперму с моих ладоней. Борис усмехнулся, слипшиеся ресницы, влажная угольно-черная прядка на виске, взглянул на меня темными глазами, ткнулся губами мне в шею, сбоку от кадыка, мазнул языком, прикусил мое плечо, жестко, туго, оставляя на мне багровеющий след, опустился на колени.. - нет!.. я шарахнулся в сторону, поскальзываясь на мокром кафеле, ухватился за душевую стойку. - эй, Поттер.. - Борис свел брови на переносице, потянулся ко мне. - не хочешь? ладно.. я.. прости, я не.. я не буду, если ты не хочешь.. ты что? сердце колотилось, как бешеное, паника сдавила горло, кислотой разлилась в груди. ох черт.. я всхлипнул. - Поттер? - Борис поднялся и шагнул ко мне, но не прикасался. - Тео. что такое? я покачал головой, отвернулся. не мог совладать с лицом, не мог смотреть ему в глаза. я был жалок.. я вздрогнул, почувствовав его теплую тяжелую ладонь на своей пояснице, Борис прижался грудью к моей спине, окутал меня, как в кокон. поцеловал меня за ухом, опустил руку, и я закрыл глаза, ведомый легким ритмом, который она задавала. Борис сжимал, гладил, заполнял собой все пространство тесной душевой, все пространство в моей голове, и я сдался, откинулся на него, позволяя водить ладонью по моему члену, по моему телу, очищая, смывая ужас.. глухие, низкие стоны сбегали от меня, будто и не мои, они отскакивали от кафеля, я выгнулся дугой, поддаваясь наслаждению, сладкой судороге. Борис повернул мою голову, выдохнул мне в рот, и я принял еще один поцелуй, мягкие посторгазменные движения губ и языка. вот так, прижатым к нему так плотно, что между нами и палец не просунешь, хотелось притвориться, что переулка не было. но он был, был, был, и я расползался по швам, разламывался, рассыпался, и ничего не мог с этим поделать. я был сам не свой. терялся, не зная, куда себя деть. теперь, когда моя повышенная тревожность перестала быть паранойей, я постоянно находился в напряжении. больное, нехорошее предчувствие изматывало меня. ожидание беды, неизбежность нашей следующей встречи - и я не был готов к ней. я прокручивал снова и снова, вот он приходит, и я угрожаю ему, что обращусь в полицию, или хватаю первый попавшийся тяжелый предмет, все что угодно, только бы он никогда больше не прикоснулся ко мне. Борис подозревал. я видел, как он смотрит на меня, долгие обеспокоенные взгляды, иногда я просыпался ночью, и он уже не спал, будто караулил, когда кошмар накроет меня. я напугал его тогда, в ванной. умом я понимал - не было в этом ничего ужасного. но не мог. через неделю Борис заявил, что мы идем в клуб. потусить, развеяться, выпустить пар. я сомневался в успехе мероприятия и чувствовал, что мой пар никуда и не собирался выпускаться, но в целом, к идее выпить я отнесся положительно. мы договорились встретиться сразу на месте, и я ждал конца рабочего дня, как манны небесной. мы всегда ходили в один и тот же маленький пляжный клуб с деревянной террасой и гирляндами из электрических лампочек. я любил это место. и затертую древесину столов, и шершавую палубную доску пола, которую красили белой краской каждый сезон, и то, что он стоял на пляже, прямо на песке. теплый огонек в ночной темноте, почти затерянный в шуме волн. а еще туда пускали несовершеннолетних. я заказал себе и Борису водку с мартини, с тех пор, как мы посмотрели последнего Бонда, это стал его любимый коктейль. сначала он к этому сочетанию отнесся с презрением, но потом признал, что оно имеет право на жизнь. особенно ему нравилось вылавливать пальцами оливки и говорить низким и, как ему казалось, обольстительным, голосом Борис. Борис Бонд. потому что Павликовский звучит не так по-британски, согласись? придурок.. я покатал во рту оливку. Борис задерживался, наверное, застрял в магазине. в пестрой толпе мальчиков и девочек я увидел Вивьен, она сидела на перилах возле самого пляжа и болтала с диджеем. она тоже меня заметила, кивнула. странно было видеть ее здесь, образ сурового, выгорающего на работе врача скорой совершенно не вязался в моем воображении с молодой женщиной, которая вечером в пятницу могла прийти в клуб выпить и повеселиться. я хмыкнул задумчиво, отпил из своего бокала, чувствуя, что начинаю пьянеть. нечего бухать на голодный желудок, подумал я, помотал головой. что-то меня как-то сильно разобрало, как для одного коктейля. где носит Бориса? мне стало нехорошо. я слез с барного стула, покачнулся, направляясь в туалет. вдруг кто-то подхватил меня сбоку, притиснул к себе, высокий, сильный. я повернул голову, мускусный запах парфюма забился в ноздри, я узнал этот запах, я знал, кто это.. паника жестоко ударила меня под дых, я дернулся, но Аллигатор держал крепко, у меня не было ни единого шанса. - тише, Теодор. будь хорошим мальчиком. прежде чем мир почернел, я даже испытал облегчение. ожидание закончилось.