Зов сердца (The Heart's Desire)

Луна, приближавшаяся к самому полному своему состоянию, играла в прятки с грузными облаками. Далеко под ней лежал в своей кровати маленький мальчик и не мог заснуть. Его чувства хаотично метались где-то внутри, переполняя грудь. Сегодняшний день был словно бесконечная карусель, и веки теперь казались железными, но сон всё не приходил. Гарри был ужасно счастлив, что наконец повидался с Сириусом, но жалел, что не смог с ним остаться. Он боялся того, что другие волшебники говорили крёстному и делали с ним, и того, что они скажут и сделают в будущем. И, наконец, он волновался, что его накажут за то, что он нарушил правила в зале суда. Он не хотел сделать ничего плохого, он просто больше не мог терпеть всей неправды, что говорила о его крёстном та злая розовая тётя. Но хуже всего было то, что ему очень хотелось кому-нибудь всё рассказать. Он хотел рассказать, что он повидался с крёстным, поговорил с ним, что Сириус обнимал его и держал на ручках — ладно, последнее, может, и нет. Он не сомневался, что как минимум Фред и Джордж его за это засмеют. Хотя ему всё равно было нельзя. Он пообещал мистеру Кингсли ничего не говорить о том, что ему разрешили увидеться с Сириусом, потому что ему не разрешали по-настоящему. Это должно было остаться в тайне, Гарри понимал. И всё же именно этот секрет рвался у него с языка. Когда ранним вечером они вернулись назад, домой к Уизли, вышли из камина в уютную кухню, их тотчас же окружили остальные рыжеволосые ребята, и, пока миссис Уизли расспрашивала Билла с мистером Уизли, Гарри оттащили в самый дальний угол для детского допроса. — Так ты видел Сириуса? — спросил Рон с прежним лёгким восторгом от, несомненно, очень крутой привилегии называть известного подозреваемого в убийстве, но на самом деле невиновного бывшего уголовника по имени. — Его допрашивали? Что он говорил? — выпытывала Джинни очевидное. — Там были дементоры? — в отличие от брата. — Дамблдор всех победил? — и его близнеца. — Эмм… нет, дементоров не было. Только очень злая леди с кучей вопросов и всякого такого, — нервно пробормотал Гарри, уставившись на собственные ботинки. Он боялся, что в его глазах отражалась вся правда. — Но Дамблдор с Ремусом ей хорошенько наваляли, правда? Впервые он был рад извечной возне миссис Уизли; её объявление о том, что сегодня ужин будет раньше, и последовавшее распределение между детьми заданий вроде «накрыть на стол» и «помыть руки» спасли Гарри от неизбежного захождения в тупик без малейшего представления о том, как из него выбираться. Теперь Гарри лежал в полутьме. Он хотел натянуть на голову одеяло и пожелать, пожелать изо всех сил, как тогда в чулане, вечность назад, чтобы сказка стала былью. Он хотел скрестить пальцы, помолиться, сесть на подоконник и ждать падающей звезды. Он очень хотел, чтобы всё стало как надо. Сегодня всё было так правильно! А теперь он снова лежал в кровати у Уизли и боялся, что всё это было лишь сном. — Гарри? — прозвучал в темноте голос Рона. Гарри заколебался, думая, не лучше ли притвориться спящим. Но как он мог, когда в животе, казалось, порхали бабочки? — Да? — неуверенно спросил он. — Я знаю, мама говорила нам не спрашивать, но… — голос Рона звучал так же неуверенно, — как это было?.. Я имею в виду, увидеться с крёстным? — Было очень здорово, — улыбнулся в темноте Гарри. — И, как ты думаешь… теперь его освободят? Гарри закусил губу. Он только этого и желал, но боялся тешить себя ложными надеждами. Как он мог ожидать, что что-то настолько хорошее, чудесное, случится с ним, с Гарри, и всё не отнимут снова? Это было слишком хорошо для правды. — Гарри? — Рон приподнялся на локтях. — Думаешь, его отпустят? Они говорили, когда всё закончится? — Я не помню… мы не остались до конца. — Да? Почему? — Эмм… — Гарри теребил край одеяла, радуясь, что Рону не было видно его лица. — Стопудово папа заставил вас уйти… — ответил Рон на собственный вопрос. — Всё равно… Теперь его сто процентов отпустят! — Да. Сто процентов. — Гарри попытался произнести это уверенно, куда более уверенно, чем казалось ему самому. На мгновение Рон умолк. — А что, думаешь, будет потом? Я про то, что… Ты к нему переедешь? — Сириус пообещал, что так и будет. — То есть ты не хочешь здесь остаться? — спросил Рон. В его тон снова вернулось некоторое разочарование. — Может, ты сможешь остаться жить с нами и навещать крёстного. Мама сказала, что хочет, чтобы ты был частью семьи. Она сегодня спросила у нас, не будем ли мы против, если они с папой тебя усыновят, и никто не возражал. Ты можешь остаться со мной в одной комнате. Было бы круто, правда? Гарри внезапно почувствовал, что ему не хватает воздуха. Ему нравился Рон — как и остальные дети Уизли. Но, как бы сильно он ни хотел семью всю свою жизнь, эта была не той. Свою семью он уже нашёл. Но, конечно, его никто не спросит, верно? Он не мог ничего с собой поделать — его глаза наполнились слезами. Он такой ужасный мальчик! Он знал, что должен быть благодарен — не зря дядя Вернон с тётей Петуньей всегда говорили, что он никому не нужен. Что он надоедливый. Он всхлипнул. — Гарри? — встревоженно прошептал Рон. — Я что-то не то сказал? Гарри помотал головой, но Рон, конечно, не мог этого видеть. — Нет, — пробормотал он в подушку. — Но… ты не хочешь… Гарри не ответил. Послышалось шуршание, босые ноги зашлёпали по полу, и матрас Гарри прогнулся под весом севшего рядом Рона. Гарри приподнялся и утёр глаза рукой. Секунду два мальчика просто сидели рядом и наблюдали друг за другом. — Знаешь, у меня никогда не было папы, — немногим позже прошептал Гарри. — Я имею в виду, у меня были родители, но они умерли, когда я был совсем маленьким, и я их не помню. Поэтому они для меня не совсем реальные. Дяде с тётей я никогда не был нужен. Я им даже не нравился. Но, когда появился Сириус, всё изменилось. Когда мы жили вместе… это было лучшее время в моей жизни. Мне бы хотелось, чтобы всё снова было так. Я хочу, чтобы Сириус был моим папой, — Гарри поднял взгляд на нового, первого и единственного, друга. — Ты на меня злишься? Рон помотал головой. — И… если я останусь с Сириусом, мы всё равно будем друзьями, да? — Да. Конечно, — ответил Рон, но в его голосе была нотка неуверенности. — Ты… ты правда на меня не злишься? — Нет, — снова помотал головой Рон. — Не говори глупостей. Я просто не знаю, что скажет мама. Ну, просто… Ты же в курсе, что ей не нравится Блэк… я имел в виду, Сириус. — А. — Но это не значит, что нам нельзя дружить. Гарри со вздохом кивнул. — Можно, я расскажу тебе секрет? — Конечно. Я же обещал, что не буду на тебя ябедничать, правда? — Я его видел, — выдохнул Гарри. — Кого? — Сириуса. — Ну да, я в курсе. — Нет. Они сделали перерыв, и один аврор пустил нас с Биллом к нему в комнату. — Серьёзно? Так вы с ним говорили? Гарри кивнул и улыбнулся, глядя на потрясённое лицо Рона. — И? Что он сказал? Гарри слегка покраснел, вспомнив, что Сириус говорил и спрашивал о родителях Рона. Он решил, что лучше ничего не говорить об этом другу. А ещё Сириус сказал, что любит Гарри, но и этим он не горел желанием делиться с другом. — У нас было мало времени. Он просто… ну, знаешь… спрашивал, как я поживаю и всё остальное. Он сказал, что любой ценой постарается выбраться, и тогда мы снова будем вместе. Но… он ещё обнял меня, и… ну, просто… понимаешь, быть с ним рядом было очень хорошо, — Гарри зарделся ещё сильнее, но, к счастью, в темноте Рон этого не видел. — Круто! — улыбнулся ему Рон. — Круто, что вы увиделись и прочее. Жаль, что я не смог пойти с вами с Биллом. — Да. Но это секрет, или у нас у всех будут проблемы. И тогда, может быть, я его больше не увижу, — умоляюще поглядел он на рыжеволосого. — Я никому не расскажу! Честно-честно! Жизнью клянусь! * Гарри улыбнулся ему. В животе расползалось тёплое чувство от обещания друга и понимания, которое тот проявил. Ему внезапно стало намного легче. Было так хорошо кому-то всё рассказать, поделиться хоть малой толикой своих всепоглощающих чувств. Напряжение, переполнявшее его до этого, покинуло его тело, и теперь он был уставшим и очень сонным. Гарри глубже зарылся под одеяло и пронаблюдал, как взлохмаченная макушка Рона переместилась в другой конец комнаты, а после — в кровать. Прямо перед тем, как сон окончательно завладел его сознанием, что-то холодной лягушкой шевельнулось в его мозгу, но он вырубился, не успев об этом подумать. Его сон был весьма насыщенным: светловолосый мальчик прятался в тени леса, глядя на Гарри, пока Сириус пытался научить его делать петли на метле. И всякий раз, когда Гарри пытался оторваться от земли, метла превращалась в швабру тёти Петуньи, а рядом миссис Уизли ерошила ему волосы и говорила, что он поймёт, когда вырастет.

***

Спустившись вниз на кухню следующим утром, Сириус понял, что взгляд у Ремуса такой же мутный, как у человека, которого он видел чуть раньше в зеркале. Судя по всему, не для него одного ночь была бессонной. С другой стороны, в случае Ремуса виной всему могло быть огневиски. Атмосфера была странной: одновременно неловкой и привычной. Прозвучали тихие приветствия, но взгляды не встречались. Ремус занимался двумя сковородками, полными, соответственно, яиц и гренок. Чайник с чаем и кружки уже стояли на столе, и Сириус осторожно сел, налив себе чаю, чтобы было что делать и за что хвататься. — Альбус только что прислал сову. Мы встретимся в одиннадцать. — Окей. — Ты… ты не хочешь что-нибудь передать Гарри? — Я написал ему ещё письмо, — вытащил Сириус из кармана желтоватый конверт. — Я подумал, ты сможешь его передать. — Конечно, — Ремус поставил перед Сириусом тарелку. — А что насчёт дачи показаний? Хочешь, чтобы я сказал что-то конкретное? Сириус вздохнул, накалывая на вилку гренок. — Я не знаю. Я по-прежнему не уверен, стоит ли его спрашивать. Гарри очень хочет быть хорошим и не привык считаться со своими желаниями и нуждами. И я не уверен… поймёт ли он, что включает в себя дача показаний. Не знаю, выдержит ли он это. Я хочу защитить его, и знаю, что он ждёт этого от меня, но в той комнате… я не смогу. Если Амбридж будет мучить его вопросами, я не смогу её остановить! — Я знаю, ты волнуешься за него, Сириус. Конечно, ты волнуешься. Но, думаю, об Амбридж ты напрасно беспокоишься. Она злобная старая карга, но она не будет допрашивать Гарри так, как тебя. В глазах зрителей и Визенгамота ты подозреваемый в убийстве, поэтому к тебе она может быть сколь угодно жестока. Но Гарри — милый невинный маленький ребёнок, наш всеобщий спаситель, и она не сможет позволить себе по отношению к нему ничего, кроме доброты, или она растеряет всю симпатию суда. — Я опасаюсь не того, что она будет с ним жестока, Ремус, — помотал головой Сириус. — Ему не только этим можно сделать больно. Что, если она извратит все его слова так, как мои? Что, если это не сработает, и меня признают виновным? Гарри будет винить в этом себя! Это слишком большая ответственность для него. Ремус — воплощение спокойствия — помешал чай. — Поэтому он не понесёт её один. Я тоже дам показания. — Да, но… даже говорить о том, что происходило с ним в доме дяди с тётей, что они с ним делали, как с ним обращались… Такие вещи нелегко рассказывать даже близким, тем более — обнажать их перед кучей незнакомцев… перед народом. Это всё меняет, Ремус. Ты чувствуешь, что все смотрят на тебя иначе. Как на испорченного. Гарри и так придётся нелегко, когда он вырастет. Все его знают, он настоящая знаменитость, но пока он этого не понимает. Это настолько далеко от его собственных представлений о себе, что он не сможет даже представить такое. И ты хочешь, чтобы он встал и сделал себя ещё более любопытным зрелищем, объектом сплетен? — Я хочу, чтобы исполнилось заветное желание Гарри! — решительно посмотрел на него Ремус. — И, веришь ты, Бродяга, или нет, но это ты. Жизнь с тобой в качестве родителя. И поэтому я считаю, что мы должны дать ему право голоса. — Он восьмилетний мальчик! — возразил Сириус, помахав в воздухе гренком. — Как ты можешь ожидать от него принятия такого решения, когда он даже не понимает последствий? — Я думаю, одно вероятное последствие он прекрасно понимает. Ты обещал ему, что не умрёшь. Но ты знаешь, что это возможный исход в случае нашего проигрыша, не так ли? — Ремус остановился. — Тебе не кажется, что, если Гарри потеряет тебя, это травмирует его куда сильнее всего остального? Вилка Сириуса вонзилась в упрямый кусочек ветчины с большей силой, чем было необходимо. — Он жил со мной всего неколько месяцев. Я был первым, кто отнёсся к нему с добротой. Естественно, он меня боготворит, — пробормотал он. — Но… если случится худшее, я знаю, что вы с Альбусом и Уизли о нём позаботитесь. — Какой ты идиот, Бродяга! Гарри нужен только ты. Он привык доверять тебе, несмотря ни на что. Если он сейчас тебя потеряет, как он вообще сможет воспринять возможность принимать любовь и доброту? Как он сможет впустить в сердце ещё кого-то? Да, возможно, ему будет нелегко рассказывать о насилии. Но в итоге ты окажешься рядом, поговоришь с ним, успокоишь, утешишь его. После пылкой речи Ремуса ненадолго повисла тишина. Наконец Сириус отложил столовые приборы и переключил всё внимание на друга. — Несмотря ни на что, да? Кажется, тебе очень хочется, чтобы я, весь такой безответственный, по твоим словам, стал отцом Гарри, — сказал он спокойно, но в его голосе проскользнула нотка обвинения. Нож Ремуса со скрипом царапнул тарелку. Сириус поморщился. — Я вовсе не имел в виду, что ты не способен воспитывать Гарри. Я уже говорил тебе, что ты с ним чудесно справился, — сказал Ремус, пытаясь сохранять спокойствие. Взгляд его был прикован к тарелке. — Ты не собираешься возвращаться ко вчерашнему вечеру, не так ли? — наконец спросил Сириус прямо. — Я не хочу ссориться. — Да, ты никогда этого не хочешь. Ты просто избегаешь проблемы. — Не всегда полезно брать быка за рога и ставить вопрос ребром. — Почему нет? Утаивание и замалчивание ещё никому не помогло. — Чья бы корова мычала! — невесело усмехнулся Ремус и прищурился. — Ты о чём? — О том, что это говоришь ты, мистер Хранитель Тайн! Оба заметно содрогнулись. Сириус сглотнул и склонил голову, а злость на лице Ремуса сменилась сожалением. — Я… Я не это имел в виду. Я не… Я о том, что… — Да, — кивнул Сириус. — Я знаю, что ты имел в виду. — Думаю, ты не — … — Я понял. Сириус поднял на него взгляд, и Ремус увидел, что друг действительно правильно понял. Чувствуя неловкость, он наблюдал, как Сириус сверлит его взглядом. — Помнишь, как ты сказал мне, что я бы не убил Дурсля, потому что я не убийца? Ремус нахмурился, но кивнул. — Как ты можешь так говорить, когда считаешь, что я пытался убить Снейпа в нежном шестнадцатилетнем возрасте?

***

Надо было признать, это был существенный вопрос. Но Ремус не думал, что Сириус действительно желал Северусу смерти. Проблема была в том, что он не знал, что и думать. Не хотелось верить, что Сириус разболтал его тайну — тайну, что они с друзьями хранили больше четырёх лет — просто так. Так зачем Сириус рассказал Северусу то, что тот больше всего хотел знать?.. У него в голове не укладывалось. Ремус задумался о прошлом, шагая по уже знакомой дороге в Нору. На улице снова похолодало, и бурая трава хрустела от мороза под ногами. Дрожа от холода, он обнял себя руками и уложил ладони в подмышки. Его мантия была столь старой и изношенной, что теперь даже согревающие чары его не спасали. И да, он забыл перчатки. Ремус кинул раздражённый взгляд на улыбающегося весёлой понимающей улыбкой воображаемого Сириуса. Он заколебался, уже стоя на пороге, не зная, почему, хотя дело, наверное, было в Альбусе. При встрече с Альбусом он непроизвольно беспокоился, заправлена ли у него рубашка. Со смиренным вздохом он позвонил в дверь. Дверь открыл не кто иной, как даже чересчур радостная Молли Уизли, которая и провела его внутрь. Альбус ещё не явился. Конечно, нет. Судя по всему, Молли понятия не имела, в чём состоит цель их визита. Очевидно, Альбус и здесь обошёлся намёками. Очень в его духе. Что ж, делиться подробностями он не собирался — к счастью, в этом не было нужды: его тотчас же окружила толпа восторженных ребятишек, которая потащила его куда-то, выкрикивая его имя. В итоге всё прошло и лучше, и хуже, чем он ожидал. Альбус прибыл немногим позже него, и ему не пришлось объяснять ничего насчёт Гарри. Нет, объяснять всё пришлось самому Гарри. Это было задание, которое ему лично и недвусмысленно поручил сам Сириус. Гарри был нетерпелив и взволнован, беспокоился, что его накажут за нарушение правил, жаждал весточки от Сириуса и очень хотел чем-нибудь помочь. — Я… я хочу помочь! Я расскажу им, как всё было по-настоящему! Что я хотел уйти с Сириусом, и что он всегда обо мне заботился. Думаешь, мне разрешат, Ремус? — С учётом влияния Альбуса, они, скорее всего, примут у тебя показания, Гарри. Но мы с Сириусом хотим… нам необходимо, чтобы ты понимал, что тебе придётся делать. Сириусу не очень понравилась идея с твоим выступлением как свидетеля. — Почему? — спросил Гарри, выглядя разочарованным. — Потому что они спросят тебя о Дурслях, Гарри. Ты готов об этом рассказать? — О Д-дурслях? — взгляд Гарри растерял уверенность. — Что мне надо будет говорить? — Члены Визенгамота захотят узнать, как ты с ними жил. Как они с тобой обращались. — А мне надо будет рассказывать, что я был плохой? У Ремуса замерло дыхание; перед ним предстал Сириус, и он вновь услышал его слова о том, что ликантропия и жестокое обращение со стороны родителей — разные вещи. Потому что оборотни не виноваты в своей беде. — Гарри, Сириус ведь говорил тебе, что твои тётя с дядей поступали плохо и неправильно, так с тобой обращаясь? Что они не имели права бить тебя, запирать в чулане и говорить тебе все те ужасные вещи? Что ты ничего не сделал, что ты не мог ничего совершить, чтобы заслужить такое? Гарри неуверенно кивнул. — Вот и всё, что тебе надо будет сказать. Никто не подумает, что ты плохой, хорошо? Они поймут, что это Дурсли плохие. Я знаю, тебе, наверное, будет неловко об этом говорить. Но нужно, чтобы суд понял, что Сириус обязан был забрать тебя оттуда, что оставаться там тебе было небезопасно, что у него не было выбора — он обязан был взять тебя с собой, потому что хотел тебя защитить. — Хорошо, — склонил голову Гарри. — Я… я расскажу им. Ремус протянул руку, чтобы погладить мальчика по голове. — Не забывай, что теперь всё хорошо, Гарри. Дядя с тётей больше тебя не тронут. — Хорошо. — У тебя остались вопросы? Гарри неуверенно взглянул на него. — Что такое, Гарри? — Когда я всё им расскажу… ну, про Дурслей… они отпустят Сириуса? Ремус посмотрел на пылающее надеждой лицо мальчика. Теперь уже ему стало неловко. — Это сильно увеличит наши шансы. Я тоже дам показания. И тогда нам останется надеяться, что вместе мы их переубедим. Гарри кивнул. — А когда они отпустят Сириуса… что будет дальше? После суда. Что будет со мной?

***

Эта мысль не давала Гарри покоя с самого раннего утра — он проснулся задолго до того, как небо посветлело, возвещая скорый восход солнца. Рон тогда ещё тихо похрапывал, и слова друга, сказанные прошлым вечером, промелькнули у Гарри в мыслях, требуя внимания. «Мама сказала, что хочет, чтобы ты был частью семьи. Она сегодня спросила у нас, не будем ли мы против, если они с папой тебя усыновят, и никто не возражал». Миссис Уизли хотела усыновить его. Миссис Уизли, которая так ненавидела его крёстного, что даже его имя было под запретом. Усыновление. Всё, что Гарри знал на эту тему, он увидел в фильме, который шёл у миссис Фигг по телевизору за несколько недель до появления Сириуса. Главной героиней была девочка, которую удочерили в младенчестве. Ей этого не рассказывали, и, узнав правду, она отправилась на поиски биологической матери. Раздобыв адрес, она пошла в трейлерный парк, где жила её мать. Но в конце она ушла, так с ней и не встретившись, вернулась домой и сказала паре, удочерившей её, что они — её настоящие родители, потому что они всегда её любили и заботились о ней. Гарри очень разозлила эта девочка. Если бы его мама была жива и он мог с ней поговорить, он бы так и сделал. Он хотел крикнуть ей: «Если она тебе не нужна, отдай её мне!» Это казалось такой несправедливостью. Теперь, по всей видимости, у Гарри был подобный избыток возможностей. Были Уизли, которые хотели усыновить его, и был Сириус, его крёстный, который хотел, чтобы Гарри жил с ним. Значило ли это, что, если Уизли усыновят Гарри, ему придётся отвернуться от Сириуса, остаться с ними и никогда больше не встречаться с крёстным? Или у него будет выбор? Гарри в этом сомневался. Никто не спрашивал его мнения по таким вопросам. То есть, если Уизли его усыновят, они станут его настоящими родителями, и всё закончится. Ему не разрешат жить с Сириусом. Больше не будет блинчиков на завтрак и уроков полёта на метле. Не будет игр в догонялки с Бродягой в лесу, не будет посиделок у камина с горячим шоколадом и рукой Сириуса на плечах, крёстный не будет читать ему книжку на ночь своим низким голосом. Сириуса больше не будет рядом. От этой мысли Гарри поплохело. Он смотрел в слегка сощуренные тёплые карие глаза Ремуса. — Рон сказал, что миссис Уизли хочет меня у-усыновить, — прошептал Гарри. Глаза Ремуса расширились от удивления. Его взгляд переметнулся к двери на кухню, откуда доносились голоса Уизли и Альбуса Дамблдора. — Эмм, ну, это очень мило с её стороны, не так ли? — улыбка на лице Ремуса казалась вымученной. Пульс Гарри ускорился. — Н-но… ч-что насчёт Сириуса? — ещё тише спросил он. — Ну, — теперь Ремусу явно было неловко, — Сириус — твой крёстный, и я знаю, что он очень хочет заботиться о тебе после своего освобождения. Но, понимаешь, есть определённые правила. Нужно подать в министерство заявление на установление опекунства или усыновление. Сириус сможет сделать это, как только его оправдают, и, я уверен… всё же он твой крёстный, это должны учесть. И он очень богат, так что твоё содержание тоже не станет проблемой. Я… я уверен, мы всё решим. Не волнуйся, Гарри. Хорошо? Гарри кивнул, но его страхи не исчезли. Он думал, что для того, чтобы они с Сириусом снова были вместе, Сириуса только должны были освободить. Он надеялся, что его волнения окажутся беспочвенными. Но Ремус вовсе не казался уверенным, что Гарри наконец сможет быть с Сириусом, когда того отпустят. — Я принёс тебе ещё письмо от него, — сказал Ремус, и это прозвучало почти как оправдание. Гарри потянулся к конверту слегка дрожащими пальцами. — Лучше не открывай, пока кто-то будет неподалёку, ладно? — Хорошо. Гарри тоскливо заткнул конверт за пояс и обтянул поверх него свой свитер.

***

Вернувшись на кухню, Ремус предстал перед возмущённой Молли и смиренным Артуром, которые стояли у дальней стороны большого деревянного стола и смотрели вниз, на Альбуса Дамблдора, который спокойно сидел, помешивая чай. Только оборотень решил мирно удалиться и ещё поговорить с Гарри, как старик-директор обратился к нему, не отводя взгляда от четы Уизли. — О, Ремус, прошу, проходите и присоединяйтесь. Ремус подавил вздох, грозившийся у него вырваться, и замешкался у двери, не уверенный, насколько на данный момент взрывоопасно состояние беседы. Он ошибся, полагая, что тишина, повисшая на кухне, значила, что стороны договорились. Всё выглядело совсем наоборот. — Присядьте, Ремус, выпейте чаю, — сказал Альбус слишком весёлым голосом, хотя предложение могло сравниться с приглашением зайти в львиное логово. Молодой волшебник окинул радостного мужчину хмурым взглядом, но сел. Он чувствовал, что его используют как смягчающее заклинание, и, честно говоря, не был в настроении для этого. Приближалось полнолуние, его суставы уже начинали болеть, а сам он чувствовал, что становится всё более и более раздражительным. Не лучшее время для роли миротворца. Молли, судя по всему, на автомате протянула ему чашку чая, которую он с благодарным кивком принял. Но это, по всей видимости, её не отвлекло, поскольку она тотчас же вернулась к спору со старшим магом. — Альбус, вы говорили мне, что у вас есть причины выступать в защиту этого у… Блэка. Вы говорили мне, что у вас есть причины оставить Гарри на наше попечение вместо того, чтобы вернуть его родственникам. И я безропотно всё приняла… Ремус кашлянул. — …Но теперь Гарри — член нашей семьи, и смотреть за ним — наша обязанность. И сейчас вы приходите, заявляете, что хотите, чтобы Гарри выступил в пользу убийцы, и ожидаете, что я приму объяснение, что у вас есть на то причины? — Именно так. — Что ж, не могли бы вы уточнить, что это, во имя Мерлина, за причины?! — Я сказал вам, что это важно для защиты. — Мне всё равно на защиту Сириуса Блэка! — вскричала Молли. — Но не должно быть, — Альбус растерял некоторую весёлость, и его лицо посерьёзнело. — Всем нам стоит попытаться бросить вызов своим убеждениям и постараться докопаться до истины. Неужели вы не можете открыться новым возможностям, Молли? — Нет. Все головы повернулись к Ремусу, заговорившему в первый раз с тех пор, как он зашёл на кухню. — Вы не можете, — продолжил Ремус, обращаясь к Молли Уизли. — Зачем вам это? У вас нет причин беспокоиться о Сириусе Блэке. Но у Гарри есть. Как бы некоторым из нас ни хотелось обратного, Гарри переживает за Сириуса. И, если не разрешить ему рассказать свою версию событий, и Сириуса осудят и казнят, Гарри всю жизнь будет винить в этом себя. Он никогда не перестанет думать, что он мог что-то изменить, но не сделал этого. Всю жизнь Гарри был беспомощным, им управляли другие, которым слишком часто не было выгодно соблюдать его интересы. Теперь вы хотите усыновить его. Верно? — Откуда вы… что ж, да, — удивлённо моргнула Молли. — Мы пока ничего для этого не делали, но мы планируем. Ремус кивнул, будто именно этих слов от неё и ожидал, но не особенно впечатлился. — И, если вы хотите стать матерью Гарри, вы готовы к тому, что его нужды придётся ставить выше собственных чувств, не так ли? И я уверен, что вы видите: сейчас Гарри нужно, чтобы его наконец-то восприняли всерьёз. Наконец-то разрешили иметь своё мнение. И, наверное, чтобы его наконец-то спросили, чего он хочет! — он резко поднялся. — Благодарю за чай. Мне пора. У меня на сегодня назначена встреча. С этими словами Ремус развернулся на каблуках, вышел из кухни и быстрым шагом покинул дом. Он побрёл по дороге назад; его дыхание превратилось в рваные хрипы, а в животе появилось тошнотворное чувство. Он должен был вернуться домой. Должен был отдохнуть. Зачем он это сказал? Что именно он сказал? Что он хотел сказать? Он просто внезапно очень разозлился. Гарри был таким… и все были такие… и Молли… Молли хотела забрать себе его волчонка! Как она могла? Как она могла взять и забрать то, что ей не принадлежит? Ремус помотал головой. О чём он только думал? Надо было возвращаться домой. С другой стороны, дома есть Сириус, а он не был уверен, что говорить сейчас с Сириусом — хорошая идея. Он наверняка наорёт на друга. Или — ещё хуже — расскажет ему о планах Молли. Или Сириус заведёт серьёзный разговор, и… срань, когда всё стало таким запутанным? Значит, не домой. И не туда, где есть шансы столкнуться с людьми. Ему нужно было немного побыть в одиночестве. В знакомом месте. Он зажмурил глаза и аппарировал. Его словно протянуло, протолкнуло, продавило через резиновую трубу. Тошнота усилилась. Он приземлился на грязный клочок травы, припорошённый снегом. Перед ним распростёрлись замёрзшие воды озера; на дальнем берегу возвышались невероятно огромные серые стены и башни. Но перед ними, неподалёку от воды, на холме, протянув голые ветви в затянутое облаками небо, стоял символ его падения.

***

Люциус Малфой сидел за столом в своём кабинете — в самом уютном для него месте в мире. Огромный стол из красного дерева перешёл ему по наследству от далёких предков; он говорил о богатстве и приверженности традициям рода Малфоев. Широкие мягкие ковры символизировали роскошь, а древние фолианты и артефакты на полках создавали атмосферу могущества. Этот кабинет был сердцем особняка и центром осторожно свитой лично Люциусом паутины взяток, давления и махинаций. И теперь противный мелкий жук, раздражавший его, сколько он себя помнил, наконец попадётся в эту самую паутину. Он был лишь тараканом, недостойным даже той земли, по которой Люциус размажет его своим каблуком. Он не мог назвать его своим заклятым врагом, потому что был гораздо выше него, этого предателя крови, плюнувшего в лицо всему, что Люциус почитал с самого рождения. Мелкая блоха всегда считала себя выше всех, лучше всех. Лучше Люциуса. И Люциус поклялся, что докажет неправоту этого паразита и будет окунать его носом в эту истину, пока тот не задохнётся. То было Рождество 1965 года, и его мать устроила званый вечер. Персефона Малфой была известна как образцовая хозяйка, и поэтому каждая мелочь была на своём месте, дополняя сверкающее великолепие вокруг. Люциус наблюдал за прибытием гостей с балкона в коридоре верхнего этажа. Его парадная роба была безупречна, равно как и его серебристо-бледные волосы, а выражение лица умело скрывало скуку. Он знал, что от него ожидалось. На тот момент прибыли Орион Блэк с женой. Важные гости. С раннего детства он выучил всё о важных членах вершины магического общества. Взгляд Люциуса уже было переместился, как вдруг из-за спины Вальпурги Блэк вышел мальчик, вновь привлекая его внимание к семье. Он был маленьким и худым — шесть-семь лет, не больше. В его элегантных чертах лица и фамильных лоснящихся тёмных волосах сразу узнавался потомок рода Блэков. И всё же он чем-то выделялся. Возможно, упрямо задранным подбородком или безграничным любопытством в глазах. Люциус глумливо усмехнулся. Обыкновенный сопляк. В сентябре Люциус пошёл в Хогвартс, Школу Чародейства и Волшебства, и уже стал лучшим среди первокурсников. Точно как ожидал от него отец — всё-таки Малфои были лучшими во всём, за что бы ни брались. Малфои не ошибались. Даже в одиннадцать лет Люциус знал, что помнить это нужно всегда. Он, наследник рода Малфоев, был лучше других. За изысканным ужином поддерживалась приятная беседа. Многие из гостей интересовались его успехами в учёбе и тем, насколько он обустроился в Хогвартсе. Люциус отвечал красноречиво, с холодным очарованием, которое он замечал в отце. Колдуны и ведьмы были восхищены. Люциус поймал на себе одобрительный взгляд отца. Поэтому, когда после ужина мужчины удалились покурить, Люциус уже и думать забыл о маленьком Блэке и вспомнил его, лишь увидев мальчика со злостью неизвестного происхождения на лице где-то в углу. Весь вечер его отец был глубоко погружён в разговор с Орионом Блэком, и теперь они стояли рядом у камина, беседуя о политике и финансах. — Поверить не могу, что эти гоблины так идиотски поступили, — говорил его отец в тот момент. — Драконы! Только представьте себе, какой удар по безопасности нанесёт возможное бегство даже одного из них! В естественных условиях в Англии они больше не живут, и на то есть веские причины. — Вы же знаете, как там всё устроено. С тех пор, как они получили полный контроль над Гринготтсом, они ведут себя так, словно имеют какое-то значение в управлении страной. Скоро министерству придётся вмешаться. — Остаётся надеяться, что так они и сделают, — и вдруг отец повернулся к Люциусу. — Очень жаль, что министерство утратило контроль над столь важной организацией. Как давно гоблины вновь полностью управляют Гринготтсом? Люциус? Люциус привык к подобным вопросам. От него, как от наследника Малфоев, многое ожидалось. Отцу нравилось им хвастаться, а Люциус рад был стараться. — Ровно сотню лет, — самодовольно ответил он. Отец одобрительно кивнул, и все присутствовавшие обернулись к нему с лёгким любопытством. — Очень хорошо. А когда в Британии законом запретили разводить драконов? — В 1709 году, конвенцией Уорлока. Абраксас Малфой с гордостью улыбнулся и хлопнул его по плечу. Некоторые гости также похлопали. — А знаете ли вы также, когда министерство наконец приняло декрет, запрещающий этим мерзким гоблинам носить палочку? — спросил кто-то из них. — В 1630-м, — быстро ответил Люциус, но уголком глаза заметил, как нахмурился отец. — Как ты думаешь, он прав, Сириус? — спросил Орион Блэк, повысив голос, но не глядя на сына. Гости расступились и повернулись к маленькому темноволосому красавцу. Оказывается, его звали Сириусом. Мальчик шагнул вперёд. Его лицо не выдавало никаких эмоций. — Нет, отец. Это было в 1631-м, — сказал он, и его голос прозвучал куда взрослее, чем у нормального ребёнка в этом возрасте. Орион Блэк радостно улыбнулся, а ответная улыбка отца была холодна как лёд. — Что и говорить, Абраксас. Блэки великолепны во всём, — обронил Орион. — Вы рано занялись его образованием, не так ли? — Бессмысленно баловать ребёнка. Он — будущий глава древнейшего и благороднейшего рода Блэков. Вы же не могли ожидать, что я доверю его образование этому старому дураку, Дамблдору? — Нет, конечно. Люциуса и самого обучали с шести лет. — Что ж, давайте полюбуемся, на что он способен, — Орион приглашающе развёл руки в стороны. Люциус выпрямил спину. Остальные гости сформировали круг, в центре которого оказались двое мужчин с сыновьями. Люциус поднял палочку отца, жалея, что его собственная не при нём, но ни тени сомнения не выдал. — Акцио рождественский букет роз! — выкрикнул он, и букет слетел с каминной полки прямо к нему в руки. Зрители любезно захлопали, и Абраксас в ожидании посмотрел на Ориона. Мужчина повернулся к сыну и передал ему свою палочку. Ни секунды не колеблясь, мальчик вышел вперёд и, прежде чем Люциус успел отреагировать, направил её на цветы. — Диминуэндо! — крикнул он, и цветы уменьшились до размеров ювелирного украшения, поместились Люциусу в ладонь. Гости заахали, зашептались, а после с энтузиазмом зааплодировали. Люциус перевёл взгляд со своей ладони на стоявшего перед ним мальчика, который едва доставал ему до груди. Он никогда бы не подумал, что такой маленький ребёнок… но он не позволит ему себя обойти. — Эгноргио! — выкрикнул он, и растения увеличились до размера, в два раза превысившего первоначальный. И снова раздались аплодисменты. В этот раз Сириус взял у Люциуса из рук неестественно большие цветы и вновь направил на них палочку отца. — Диминуэндо! — повторил он предыдущее заклятие, и Люциус ухмыльнулся. Но после Сириус опустил взгляд на по-прежнему в основном закрытые бутоны. — Гербивикус! — сказал он совсем ласковым голосом. Розы мгновенно расцвели, и толпа вокруг взорзвалась овациями. — Ух ты! Очень необычные чары! — донёсся возглас одного из наблюдателей. Люциус бросил на Сириуса хмурый взгляд, ожидая увидеть на лице того самодовольство и триумфальную усмешку. Но лицо младшего мальчика оставалось всё таким же безэмоциональным. Люциус повернулся к отцу, и в его холодных чертах лица он увидел явную нотку презрения. Люциуса пронзила злость, целиком направленная на маленького мальчика, который украл у него победу — и у которого хватило наглости выглядеть скучающим после! Люциус молниеносно развернулся и вновь поднял палочку. — Инсендио! — выкрикнул он, и прекрасный букет превратился в огненный шар. Сириус немедленно уронил его на мраморный пол, но не смог не обжечь руки. — Люциус! — прогремел голос отца. — Так с гостями не поступают! Извинись перед мистером Блэком и его сыном! Люциус замер, услышав жёсткие слова отца, сказанные перед всеми этими людьми, которые теперь смотрели на него, некоторые — неодобрительно качая головами. Что-то горячее болезненно сдавило изнутри его грудь, но он знал, что не может ослушаться отца. — Извините меня, мистер Блэк, Сириус. Прошу прощения за своё поведение. Оно было более чем неподобающе. Орион снисходительно кивнул ему. — О, что ж, недостаток молодой крови — она всегда горяча. Остальные гости рассмеялись, и беседы возобновились, оставив Люциуса без внимания. Периодически он слышал, как некоторые упоминали «юного наследника Блэков», и осматривался в поисках мальчика, но тот исчез. Уже позже, когда Люциус пересёк вестибюль, собираясь подняться к себе в комнату, он мельком увидел мальчика, скорчившегося в тёмной нише, который глядел в темноту сквозь высокое окно, баюкая ладони на груди. Только тогда Люциус вспомнил, что, когда он подпалил букет, мальчик обжёг руки, но, очевидно, никто не обратил на это внимание — или всем было всё равно на его невылеченные ожоги. Люциус усмехнулся. Так и надо противному мелкому нахалу. В последующие годы они проводили ещё много торжеств и иных событий, и Люциусу не раз удалось с лихвой отплатить Сириусу за стыд, что он испытал по его вине, за его дерзость, за нахальные помыслы о том, что он достоин глядеть Люциусу в лицо своими наглыми глазами. То была одна из главных слабостей этого идиота. Он так и не выучил, что улыбкой или комплиментами, пусть даже фальшивыми, можно было заработать очень много одобрения, а порой — даже доверие. Сириус отказывался изображать хорошего мальчика перед знакомыми родителей, поэтому на него часто глазели, но ему редко улыбались. И, чем взрослее он становился, тем больше возмущало его поведение, и тем меньше окружающие были готовы его прощать. Люциусу очень нравилось смотреть, как его оттаскивают, чтобы с шипением отругать. Но его бесконечно раздражало, что мальчик даже не пытался прогнуться — он просто молча смотрел в ответ суровым взглядом серых глаз, но никогда не преклонялся. Люциус хотел, чтобы он склонился. Сломался. Начал наконец пресмыкаться. Первого сентября своего шестого года — первого года Сириуса — в Хогвартсе Люциус думал, что теперь наконец достигнет цели. Он наблюдал, как маленький паршивец прошёл к табурету и надел на голову Шляпу-Сортировщицу, уже предвкушая все наказания, которые именем факультета наложит на наглеца. Всё-таки Люциус был старостой, и его прямой обязанностью было держать слизеринцев в узде. И, когда Шляпа выкрикнула название факультета, Люциусу показалось, что он ослышался. Но Сириус встал и направился к слегка неуверенно аплодирующему гриффиндорскому столу. И оказалось, что это правда. Сириус Блэк только что стал гриффиндорцем. А после Люциус улыбнулся. Теперь жизнь мальчика будет адом. И всё же нахал как-то из этого выпутался. Он подружился с юным Поттером, и все оставшиеся школьные деньки Люциусу пришлось наблюдать, как эти двое набирают всё больше и больше популярности своими дикими шутками, квиддичными фокусами и общим остроумием. О, он не раз успел утереть Сириусу нос — как и любой староста, он обладал некоторой властью, кроме того, даже тогда Люциус прекрасно умел набирать сторонников, раздавая привилегии и, при необходимости, золото. Но он не заставил мальчишку прогнуться, склониться перед ним. Не заставил его проиграть и сломаться. До той ночи пару лет спустя, которая до сих пор оставалась приятным воспоминанием. В ту ночь он уверился, что наконец сделал это, сломал мальчишку, так долго бывшего его болью в заднице. Но он и тогда ухитрился приземлиться на лапы, как чёртова дворовая кошка. Люциус видел, как его упекли в Азкабан, что точно должно было его разрушить, но он сбежал оттуда семь лет спустя, по-прежнему непокорный. Но скоро Люциус положит этому конец. Покажет ему, что он был лишь шагом на его пути. Ошибкой природы, от которой нужно избавиться и забыть о ней после. В дверь позвонили, и Люциус позвал пришедшего внутрь, умело надевая на лицо выражение, говорящее о вежливой скуке и неоспоримом могуществе. — О, мистер Смит, — поприветствовал он мелкого лысого зануду, мельком взглянув на него, создавая впечатление, что он чуть не забыл об их договорённости. — Хорошо, что вы пришли. Я только что узнал, что вечером у вас дежурство, и маршрут немного изменён.

***

— Где ты был? — подскочил Сириус, когда дверь распахнулась с большей силой, чем он ожидал бы от своего спокойного, мягкотелого друга. Хотя сейчас он не выглядел ни спокойным, ни мягкотелым. — Луна восходит в — … — Я знаю, когда встаёт сраная луна! — рявкнул Ремус, протопав мимо него. Сириус медленно развернулся, следуя взглядом за другом, который стучал по кухонной мебели. Он молча наблюдал за ним со скрещёнными на груди руками и спокойствием на лице. — Ладно, — произнёс он через пару минут, когда Ремус продолжил его игнорировать. Он наклонил голову. — У тебя оборотневский ПМС? — Почему бы тебе не заткнуться, Сириус?! Сириус на это не обиделся. — Потому что я твой друг, и то же самое ты говорил мне раньше тысячу раз, а эффекта от этого ноль. И потому что я знаю, что завтра услышу от тебя кучу длинных ненужных извинений. Поэтому возьми себя в руки! Какая муха тебя укусила? Альбус что-то сделал? Ремус не отреагировал. — Или Молли? Ремус зарычал. — Фух, а я уже волновался, что это я… Ремус кинул на него злой взгляд и снова издал что-то явно напоминающее рычание. — Ремус, — теперь в голосе Сириуса прорезались нотки мольбы. — Тебе очень скоро идти в подвал, и я знаю, что сейчас ты хочешь просто всех игнорировать и что-нибудь бить. Но мы оба знаем, что чем ты злее, тем хуже проходит превращение. Соберись! Давай поцелуемся и помиримся? Стук прекратился, и послышался глубокий вдох. — То, что ты сказал прошлой ночью… — начал Сириус, но Ремус его перебил. — Я не собираюсь за это извиняться, Бродяга. Ты знаешь, что я прав. — Я думал, ты меня простил. Во взгляде Сириуса, брошенном на Ремуса, сквозила очевидная боль — и ему тоже стало больно от одного вида этих глаз. Его злость улетучилась. — Я… Я простил тебя. Я только не знаю, за что именно. Я никогда бы не подумал, что ты зайдёшь так далеко. Я просто хочу понять, какого хера ты это сделал! Я знаю, что тебе не нравился Северус. Я знаю, что они с дружками бывали очень противными. Он любой ценой пытался сделать так, чтобы нас выгнали… но он мог умереть, Сириус. Я мог его убить. Ты знаешь, что делали в те времена с нашкодившими оборотнями? В лучшем случае меня бы просто отправили в Азкабан. И я… — Ремус опустился на один из кухонных стульев, внезапно чувствуя себя жутко уставшим. — Как ты мог так со мной поступить? Думаешь, мне бы понравилось быть убийцей? Ты вообще можешь представить, как бы я себя чувствовал, если бы убил его? Или убил Джеймса, пока тот пытался предотвратить худшее? — Я не хотел никого убивать! — вскричал Сириус, тревожно расхаживая из стороны в сторону. Он остановился перед другом. — Поверь мне, Ремус, пожалуйста! Никогда не хотел! — И что же, по-твоему, случилось бы? С какой, сука, целью ты это сделал?! Как бы ты не дал растрепать ему мою тайну? Тайну, которую ты поклялся хранить! — Я… я не знаю. Я не знаю, почему… Я не могу объяснить! Я могу только сделать то, что делал уже сотни раз — попросить прощения! Прости, прости, прости! Я не хотел, чтобы так вышло, — Сириус остановился, словно ожидал, что Ремус что-нибудь скажет. — Но, думаю, этого недостаточно. Ремус отвёл взгляд. Он очень хотел бы сказать, что этого хватит. Что всё прощено и забыто. Но это казалось неправильным. Казалось неправильным говорить эти слова, не зная, правда ли это. А думать о том, что случилось в прошлый раз, когда он отказался их говорить, ему очень не хотелось. Сириус опёрся на кухонный шкафчик и съехал вниз, прислонившись к нему спиной. Сгорбленный, сидящий на корточках, он казался олицетворением полного поражения. Он уткнулся лицом в ладони и провёл ими по щекам. — Я должен был понимать, что это слишком хорошо, чтобы быть правдой, — пробормотал он. — О чём ты? — Ты так и не простил меня. Ни на секунду. Он был очень бледный. А его глаза… его глаза казались мёртвыми, и Ремус испугался. — Сириус… — попытался он. — Пожалуйста. Я хочу простить, правда, хочу. Я думал, что уже простил тебя. Когда ты попытался… когда я увидел тебя таким… — Тебе стало жаль меня, — сказал Сириус глухо, с ничего не значащей усталой улыбкой проигравшего на лице. — Нет! — вскрикнул Ремус, падая на колени перед другом. — Я… Я не мог тебя потерять! Ты был важнее… моей боли. Я испугался! Я так чертовски испугался, что ты попробуешь сделать это снова! — он умолк. — Сириус… — карие глаза затерялись в глубине серо-голубых. — Ты правда… ты правда хотел?.. — Зачем ещё, по-твоему, я вскрыл запястья, Ремус? — наконец по-настоящему посмотрел на него Сириус, и Ремус понял, что это правда. Всё было видно по его глазам. Сириус действительно этого хотел. — Я… я не знаю. Я думал, может, ты пытался показать мне, как тебе жаль, — пробормотал Ремус. — Думаешь, я так пытался вымолить у тебя прощение? — раздался безрадостный смешок. — Нет, Лунатик. К тому времени я уже не надеялся на прощение. — Но тогда… — Прости, — сказал Сириус шёпотом, а затем добавил громче: — Я знаю, что не это ты хочешь услышать. Но да, тогда я хотел покончить с собой. Я больше этого не хочу, не переживай. Но той ночью я просто желал, чтобы всё закончилось. — Почему? — Потому что я больше не мог вынести одиночества, — Сириус попытался пожать плечами, но жесту недоставало обыденности. Голос его стал глухим. — Я знал, что потерял тебя. Прошло столько времени… больше двух бесконечных месяцев, а вы по-прежнему даже не говорили со мной. Ни один из вас. Ни Джеймс, ни ты… А я пытался извиниться всеми способами, которые только знал, пытался и… Я не знал, что делать дальше… я потерял надежду. Я не мог ничего исправить. И это было невыносимо. И, когда я вернулся после Рождества… я больше не мог… Я не думал, что ты найдёшь меня. Я думал, ты вернёшься на следующий день, с Джеймсом и… — Так ты это не по неосторожности. — Ну, я не сказал бы, что я это хорошо продумал. Я не планировал это, Луни. Я просто… устал терпеть. Они сидели рядом в тишине. Так близко. И так далеко. — Я люблю тебя, — беспомощно сказал Сириус. — Я знаю. — Нет. Нет, ты совсем ничего не знаешь, — помотал головой Сириус и шёпотом добавил: — Как бы я хотел тебе это показать. Напольные часы пробили восемь раз. — Срань! Они синхронно вскочили. — Всё нормально. У тебя ещё восемь минут. — Я должен успеть поставить защиту. — Хорошо. Иди. И… — Сириус заключил Ремуса в крепкие объятия, — скоро увидимся. Ремус сжал его в объятиях, и на мгновение перед ним предстал прекрасный черноволосый мальчик, говорящий те же самые слова.

***

Дверь за Ремусом закрылась, и повисла тишина. Потусторонняя тишина, которая, казалось, ждала чего-то ужасного, затаив дыхание. И вдруг тишину прорезал вой. Отчаянный, яростный, разбивающий сердце вой. И тогда плоть и конечности Сириуса обратились в иные кости и мышцы и мягкую чёрную шерсть, и он прильнул к полу на кухне, прижавшись носом к доскам, и заскулил. — Я здесь, — хотел он сказать, — ты не один. Я всегда, всегда буду рядом с тобой и никогда больше тебя не предам. Пожалуйста, не оставляй меня снова. Пожалуйста, прости меня. Я никогда не желал тебе зла, но я не мог позволить тебе увидеть… не могу позволить… И вдруг в дверь позвонили, и вой Лунатика из испуганного перешёл в гневный.