Дурочка

      Владимир исступленно целовал сквозь тонкую ткань плоский животик невероятной танцовщицы. Прекрасная затворница дрожала в его руках, и он, лаская восхитительные ножки, спускался все ниже, пока не добрался до подола прилипшего одеяния. Прикоснулся к тонким щиколоткам, поражаясь нежности кожи, заскользил ладонью по голени, поднимаясь вверх под намокшей тканью.       Коленопреклоненный мужчина ощутил, как Анна несмело дотронулась до его волос, сжал изящную ручку, припадая к ней в горячем поцелуе.       Звонкий голос окутал негой, хотя барон не понял слов девушки. Она говорила, будто пела — ни русский, ни французский, ни другие известные свету языки не могли похвастаться столь мелодичным выговором.       Но разве нужно понимать любовницу? Ее достаточно любить. И именно это намеревался сделать удачливый путешественник.       Он вскочил, рванув за собой мешающую робу. Красавица не сопротивлялась, покорно подняла изящные руки — и надоевший покров полетел на ограждение навеса. Там же оказался мокрый плащ.       Конь негромко заржал, это было похоже на одобрительный хохот, и Владимир подумал, что сходит с ума. Он никогда еще не чувствовал такого сладостного предвкушения: лесная волшебница будет принадлежать ему!       Или он сам уже принадлежит ей, сдавшись в плен синих омутов и юного тела? Корф был не в силах даже на миг оторваться от своей неожиданной возлюбленной. Подхватил ее на руки и, толкнув дверь ногой, внес в избу драгоценную добычу.       На столе горела свеча, храбрым огоньком рассеивая полумрак. Он не заметил ее в свете угасающего дня, но сумерки и дождь сгустили тени замкнутого пространства.       Барон поставил девушку на ноги возле печи, увидев в углу широкую лавку, покрытую одеялом. Сжав тонкую ладонь, отстранился, чтобы рассмотреть столь восхитившие его соблазнительные формы.       О да, он не ошибся! Нагая отшельница была прекрасна: грациозная, кричаще женственная, с идеальными пропорциями тела. Анна стояла перед ним без тени стеснения, все с той же загадочной улыбкой, одетая лишь в золото волос. Доверчиво глядела из-под длинных пушистых ресниц.       Она позволяла ему овладеть собою… от осознания тело пронзила вспышка неистового желания, еще немного — и он бы набросился на красавицу, как варвар-завоеватель.       А вдруг затворница не понимает, на что дает немое согласие? Она еще ни слова не сказала ему! Да и является ли языком ее мелодичный напев, звонкий и журчащий, словно сказочный ручеек? Ежели перед ним и вправду дурочка, блаженно не сознающая собственную наготу…       Остановит ли это его?       Световое пятно от свечи колыхнулось, играясь с тенями на бревенчатой стене. С улицы донесся мощный раскат грома.       Подозревая, каков будет ответ самому себе, Корф глубоко вздохнул и поймал взгляд синеглазой искусительницы. Нет, в ясной глубине не было безумия, присущего одержимым и душевнобольным. Скорее, можно было уловить некое покровительство, лукавство, даже смех. И то влажное сияние, которое всегда читается во взоре любви.       Долой сомнения. Будь красавица хоть дурочкой, хоть феей, да хоть царицей морской — сегодня она станет его.       Барон сам не понял, как эти глаза приблизились… и он прижал к себе обнаженное тело, содрогаясь от пронзительного желания.       Сочные губки прелестницы поразили мягкостью и влагой. Они были сладкие, как ее варево, и нежные, как восточный шелк. Владимир провел языком по этим манящим губам, играючи прикусил и принялся посасывать. Поцелуй с каждым мгновением становился все более откровенным и страстным. Через пару секунд Корф уже целовал красавицу взасос, проник в ее покорный ротик в интимной игре с язычком, запустил ладонь в мокрые волосы, легонько давя на затылок. Светский лев никогда раньше не наслаждался поцелуем так полно, как сейчас. Избалованный вниманием дам, он, бывало, даже открыто морщился от слюнявости партнерши, возомнившей о себе бог знает что. Никогда не вкладывал всю силу страсти даже в первый поцелуй. И уж точно, ни разу не испытывал столь искреннюю радость, парящей птицей разрывающую грудь.       Раскаты грома становились все реже и тише, гроза на улице уходила прочь, уступая место буре в лесной избушке.       Восставшая плоть уже рвалась из брюк так сильно, что Корф вжался в бедра искусительницы, а потом резко отстранился, переводя дыхание. Еще немного — и он излился бы, как неопытный юнец.       Погладив красавицу по бархатной щечке, барон снова окинул жадным взглядом обнаженное тело. Прикоснулся дрожащими пальцами к выпуклому соску, очертил круглую, спелую грудь, сжал ее в ладони, восхищаясь упругостью белоснежного холмика. Пробежался дразнящими прикосновениями по мягкому животу, проник между ножек в поисках жемчужины удовольствия. И замер в удивлении.       Внизу прелестница была нежная и гладкая, как девочка, совсем без волос.       Видать, лесные феи волосатыми не бывают! Куда до них заросшим фрейлинам и потным матронам. Куда им всем до его чудесной дурочки…       Возбужденный и пораженный, Владимир снова опустился на колени. Взял миниатюрную ножку, покрыл поцелуями крохотные пальцы, млея от восторга, то же самое проделал с другой стопой. Стал подниматься вверх, зацеловывая и лаская нежно и настойчиво. Раздвинул легонько бедра, наслаждаясь завораживающим видом.       Тут даже феи отступают на задний план…       — Моя богиня… прекрасная… — восхищенно промолвил он. — Анна…       Теплый свет свечи стал отчего-то ярче, подчеркивая изумительную красоту ангельского создания.       Молодой человек забылся совсем, пристраиваясь между ног чаровницы, жадным языком находя набухшую бусину, вдыхая сладко-терпкий будоражащий аромат вожделения.       Не отрываясь от интимной трапезы, Владимир подтолкнул покорную малышку к лавке. Усадив на край, широко развел ее стройные бедра. Слегка откинул красавицу назад, бесстыдно открывая взору ее цветок сладострастия.       Такой манящей, изящной и аппетитной интимной розочки дамский угодник не видел никогда. Бархатистое, лишенное волос заветное местечко словно создано было для познания сладости соития. Идеальной формы лепестки прикрывали влажное горлышко сосуда удовольствия. Совсем рядом с ним красовалась ягодка чувственности, большая и налившаяся, как спелая земляничка, стыдливо выглядывающая из шелковистого укрытия. Окажись мужской орган внутри, он неизбежно стал бы давить на этот шарик неги. А потому прелестница была обречена на блаженство без особых ухищрений, от одного лишь проникновения — наверное, как все существа высшие, для коих благодать являлась привычным состоянием бытия. О, как он жаждал ворваться в нее прямо сейчас!       Владимир начал поцелуи с нижнего бутона страсти, темно-розового, тугого. Он войдет и в него, в другой раз, непременно.       Переместил губы выше, поглаживая напряженную жемчужинку. Поцеловал взасос сладкое местечко, проник внутрь наглым языком, пьянея от нежного журчания непонятного девичьего напева. Вернулся губами к блестящей бусинке и вошел пальцем в увлажнившуюся плоть. Еще глубже… доходя до преграды.       Анна была невинной девушкой!       Эта мысль мелькала и раньше в его воспаленном сознании — но уж слишком покорно вела себя сладкая дурочка, и ловелас подавил ревность и досаду, стараясь не думать, кто заезжал раньше на опушку леса и мог воспользоваться доверчивостью красотки. Теперь же выходило, что этим наглым развратником был он сам, совращающий наивную отшельницу… которая предназначалась только для него.       Пламя свечи затрепыхалось, тени забегали по предметам, коснулись на миг ангельского лица. Взмахнули густые ресницы.       Владимир поднялся и принялся расстегивать пуговицы, неотрывно глядя на красавицу, давая последний шанс убежать. Рубашка полетела в сторону, вскоре там же оказались брюки и белье.       Анна не бежала, но с ложа встала и склонилась перед мужчиной, дотрагиваясь ладонью до его стоп и своего лба. Будто и впрямь была богиней, признающей в нем своего бога любви.       — Анечка… — выдохнул он.       Мелодично пропев непонятные куплеты, она приподнялась и вскинула голову. Приоткрытые губы оказались напротив вздыбленного орудия, готового для собственного ритуала. Владимир застонал:       — Я так с ума сойду. Уже сошел, наверное.       С трудом подавив первый порыв — вонзиться в манящий ротик, Корф поднял на руки странную малышку и аккуратно положил ее на одеяло. Накрыл собою, принялся порывисто целовать упругую грудь, раскрасневшееся лицо, лебединую шею.       — Если не получу тебя сейчас, просто умру, Анечка, — горячо шептал он между поцелуями. — Не знаю, на каком сказочном языке ты поешь, но надеюсь, понимаешь меня, милая. Позволь мне.       Феям не должно быть больно, а волшебницам и чародейкам тем более, ну разве что самую малость.       Барон развел белые колени прелестницы и больше не стал сдерживаться. Потерся о набухшую бусинку и начал всаживать свой немалый орган в горячую заветную глубину. Внутри было невероятно влажно и тесно, наслаждение подкатило непреодолимым потоком... Дойдя до преграды, Владимир на миг замер, потом резко и мощно подался вперед, овладевая красавицей навеки.       Та даже не вскрикнула. Синие глазки закатились, задрожали длинные ресницы.       Горница вдруг озарилась ярким всполохом — последний луч солнца пробился сквозь уходящую грозу, радужным сиянием освещая сплетенные тела.       Корф вошел до конца, застонав от новой упоительной волны. Сердце стучало, как молот, разрываясь от непонятного счастья. Начал двигаться, мощно врываясь в податливую плоть, открывая ее все полнее, вонзаясь как можно глубже в надежде пробудить в прелестной дурочке всю полноту чувственности от соития с ним. Свести ее с ума по-настоящему, заставить отказаться от крылышек феи, чтоб упорхнуть она могла лишь в облака сладострастия.       Миниатюрная чаровница оказалась настолько сладкой, что опытный любовник чуть сам не улетел душою в небеса, будто вошел не в плоть женщины, а в сады потерянного рая. Дрожа от приближающегося экстаза, Корф погрузился в сладостное забытье, покоряясь загадочной прелестнице.       Нет, он не овладел девственницей — он поклонялся своей богине каждым движением бедер, прикосновением рук, самозабвенным поцелуем. Готовое вырваться семя должно было стать жертвой, пролитой на алтарь любви.       — Я твой, Анечка. Прими меня. — Владимир поймал сияющий взгляд синих глаз.       Тугая плоть запульсировала вокруг него, и в тот же миг мужчина взорвался сладким фейерверком. Порывисто вошел еще глубже, наполняя животворной влагой женское лоно.       Осознание разделенного наслаждения наполнило сердце пьянящей радостью. Сфонтанировало в мозг, погружая в экстатическое безмыслие. И непередаваемое состояние накрыло сознание — блаженного присутствия в настоящем моменте, в союзе с этой женщиной, слившись с ней здесь и сейчас.