Твоя улыбка может обезоружить

      — Я потом в вас кину что-то тяжелое, напомните мне, — Ксюша переводит свой взгляд на дверь и открывает ее. Слишком много неожиданных открытий и встреч в этот день. Мужчина смотрит на нее и улыбается, пытается показать, насколько о растроган. Вот только Колесниковой вовсе не хочется ему верить. Хочется сбежать, исчезнуть. Она делает несколько шагов и упирается прямо в стену. В горле стоит ком, а на глаза наворачиваются слезы. Ксения смотрит на брата и у нее вырывается всего несколько слов. — Влад, он вернулся.       Несколько шагов назад. Боль, сжимающая горло костлявой рукой, от которой дышать просто невозможно. Внутри ветка за веткой разрастается дерево обиды, протыкающее легкие, оставляя раны, глубокие, кровоточащие и не затягивающие. Ксения медленно отходит назад, втыкается в стену и пытается не скатиться на пол. Она не дает себе разрешение плакать. Только не в этой ситуации. Только не сейчас и не при нем.       — Влад, — вырывается у нее, но голос слишком дрожит, чтобы сказать что-то большее. — Он.       — Тихо, оливка, — Владислав подхватывает ее за локоть и осторожно подвигает к Миранчуку, который обнимает девушку, держа буквально на весу. — Леша.       — Здравствуйте, родные. Вы не рады папе? — мужчина впервые подает голос, а Колессникову будто прорывает.       У нее внутри смешивается боль с яростью. Хочется упасть и плакать. И одновременно врезать кому-то как можно сильнее. Так, чтобы по лицу кровь. Чтобы раны такие же глубокие, как и в ее сердце. Она почти уже делает шаг, но крепкая рука останавливает. Алексей качает головой, будто это может хоть на немного может ее успокоить.       — Леша, уведи ее, — буквально рычит Влад, но Миранчук замирает. — Леша, быстро, — голос срывается на крик. Владислава буквально не узнать в этот момент. В его глаз сочетается ярость и разочарование, смятение и непонимание. Он отказывается принимать тот факт, что спустя столько лет решил вернуться отец. Просто заявиться на порог их квартиры, назвать родными, будто ничего и не было. — Миранчук, я говорю на каком-то другом языке?       Леша резко обнимает Ксюшу, которая не может пошевелиться. Просто стоит и смотрит на мужчину. Этот взгляд, кажется, может поразить. Возникает чувство, будто секунда и из нее полетят льдинки и вонзятся в кожу, оставляя глубокие раны с болезненными красными подтеками. Губы Колесниковой то смыкаются в тонкую линию, то открываются, так и норовя выпустить поток ругани и претензий. Но не может. Просто потеряла силу. Ту, что выращивала в себе столько времени. Ту, что закаляла ее и не давала сдаваться.       — Пожалуйста, пойдем в комнату, — голос Миранчука доходит до нее сквозь пелену и туман. И Ксюша поддается. Сама не понимает, зачем. Но доверяет. Просто верится ему.       Вот ведь ирония. Еще недавно она мечтала придушить его подушкой во сне, а сейчас впивается в его руку, будто это спасательный круг. Будто если она уткнется в шею Леши, то весь мир остановится, а отец просто испарится. Все вернется на свои круги. Она просто будет жить с братом, снова налаживать с ним отношения, шутить с Димой и слышать такое родное «оливка». Как же ей страшно…       Страшно. Опоясывающее. Всепоглощающее. Такое мерзкое, тошнотворное чувство страха, занимающее каждую клеточку тела, не оставляя ни единой хорошей мысли. Так, что мурашки по коже и хочется кричать, спрятаться от всего мира. Хочется спастись в ком-то, найти тот самый прибой. Ту гавань, где можно хоть на несколько дней, минут, даже секунд укрыться от шторма. Найти толику спокойствия, когда, кажется, весь мир вокруг рушится.       А Колесникова знает, что весь ее мир сейчас разрушится. Отец не появился просто так. И никогда его появление не несло за собой череду хороших и радостных событий. Она просто не верила, что мужчина просто решил вернуться. Что он… скучал? Тогда почему все это время, когда было так невыносимо больно, одиноко, он не появлялся? Ксения же так сильно в нем нуждалась. Так хотела, чтобы он просто появился, чтобы оказался рядом. Помог снова обрести дом. Тот самый потерянный дом, на руинах которых она в миллионный раз разбила коленки и поставила новые раны, которые потом расползутся уродливыми шрамами по всему телу.       — Ксюша, — она слышит приглушенный голос Миранчука. Уже второй раз он пытается пробить ее стеклянный кокон, образовавшийся в знак защиты. Защиты от того, что совсем скоро Колесникова снова будет сидеть на руинах и собирать осколки своего сердца. — Ксюша, посмотри на меня, пожалуйста.       Она поднимает глаза, полные слез. И удивительно, как взгляд может быть настолько пустым и потерянным одновременно. Кажется, будто там отражается столько боли, которую Ксюша старательно скрывает. Она не может дать слабину. Не может сломаться прямо сейчас. Не может показать, что в ее душе поочередно идут трещины, которые чертовски сильно болят.       — Что? — Колесникова так старается казаться сильной, но голос будто выдает то, что внутри творится ураган и хочется зарыдать. Она не может. Просто боится.       — Посмотри на меня. Ты как? — его касание по руке отрезвляет. Возникает чувство, что все рецепторы вдруг сосредоточились в одном месте, которое поглаживал Леша, пытаясь хоть немного успокоить Ксюшу. Вот только девушка резко подлетает и подходит к окну.       Ладонями в подоконник — легкими ухватывает хоть каплю свежего воздуха. Вот только он будто насыщен тяжелыми металлами, что оседают грузом в грудной клетке. Пару глубоких вдохов и на белый пластик капает несколько одиноких слезинок. Душа ноет. Черт, как же она сейчас ненавидит эту ситуацию, ненавидит эту жизнь, отца и себя. Обещала себе, что больше никогда не будет плакать из-за него, но в очередной раз сдалась.       Леша боится даже дышать в ее сторону. Она кажется такой потерянной и сломленной. Он никогда прежде не видел такого. И Миранчук просто не понимает, почему так хочется взять и обнять. Обнять и спасти. Спасти, увезти, скрыть от всех глаз. Парень усмехается мысли, что еще совсем недавно считал ее глупой избалованной девочкой. А сейчас эта девочка боится показать ему свои слезы, которые стекают по белому подоконнику, так некстати выдавая ее.       Шаг. Он отдает глухим слухом по полу и учащенным сердцебиением. Шаг. Между ними остается так мало и много одновременно. Шаг. Они будто не в одной комнате, а на разных полюсах. В разных концах планеты. Шаг. Пара сантиметров и сбитое дыхание. Шаг. Она чувствует, что он рядом и так боится, что больше не сможет быть сильной.       Касание. Легкое, практически невесомое по плечу. Касание. Он поглаживает плечо, спускается на руку и осторожно старается повернуть. Надеется вот так касанием разрушить эту стену.       Ксюша не может смотреть в глаза. Просто чувствует себя потерянной. И Колесникова готова поклясться, что ненавидит сейчас Миранчука всем сердцем. Потому что она сдалась. И девушка дает себе разрешение на минуту сбросить маску. Уткнуться в его плечо и разрыдаться. Разрыдаться так, что легкие горят огнем, а все тело трясется. Так, чтобы с каждым всхлипом становилось легче.       — Все хорошо, я рядом, тебя никто не обидит, — он обнимает и прижимает к себе, поглаживая по спине. Смешно, что еще пару дней назад они не могли находится в одном помещении. Жизнь иронична, хоть иногда и шутки у нее просто отвратительные.       Но сейчас все кажется правильным. И даже абсурдность ситуации, нелепость обстоятельств — все вдруг стало таким правильным, нужным. Тошнотворно романтическим. Но в этот самый миг им все равно. Им важно раствориться друг в друге. Найти эту каплю поддержки, которая приравнивается к воздуху, который не обжигает, не отдает тяжестью и слабостью.       — Стань обратно мудаком, перестань мне нравится, — она вздыхает и всхлипывает, вызывая у Алексея поток смеха. Его грудная клетка приятно вибрирует, а Ксения позволяет себе прижаться немного ближе. Почему-то так становится проще и спокойнее.       — Извини, ты уже открыла ящик Пандоры, придется терпеть меня таким и бороться с симпатией, — Миранчук пожимает плечами и утыкается подбородком в ее волосы, вдыхая легкий аромат имбирного пряника и корицы, перебиваемую слегка горьковатым запахом кофе.       — Ну черт, так не честно, у меня нет козыря на этот счет, — Леша готов поспорить, что именно сейчас девушка немного надула губы и готова откусить ему голову, если вдруг парень скажет что-то не то.       — Ты один сплошной козырь, Колесникова. Очаровательный, непредсказуемый и боевой.       Боевой. Она ведь действительно всю свою жизнь боролась. И если не с людьми вокруг, то с собой. И эта борьба внутри проходила каждый день и продолжается до сих пор. И Ксения просто не может сдаться. Не может позволить себе опустить руки. Ради мамы. Ради памяти о лучшем человеке, о лучшей женщине в ее жизни. Сильной, смелой, любящей. Даже слишком любящей.       — Я хочу с ним поговорить, — девушка резко отходит от Миранчука. Каждый в этот момент ощущает такое тягучее чувство холода и одиночества.       Вот только Колесникова настроена решительно. Она выходит из комнаты и останавливается возле двери в кухню. Доносятся отдаленно обрывки фраз и разговоров. Ей страшно. Ей чертовски страшно с этим столкнуться. Будто стоит войти, как она тут же снова окажется в детстве. В том времени, когда отец еще жил с ними. Когда вокруг валялись шприцы и он часто был неадекватен. Как они боялись, что их могут убить из-за наркотиков и долгов.       Леша подходит сзади и сжимает ее руку, пытаясь дать хоть каплю поддержки. Будто это касание может спасти ее от мрачных мыслей. И именно оно и спасает. Возвращает в реальность. Дает силы. Шаг и она встречается лицом к лицу со своим главным страхом. С тем, кого так сильно ненавидела все это время.       — Доченька, — мужчина подрывается и подходит к ней, только Ксюша делает шаг назад, выставляя руку. Ей меньше всего хочется с ним контактировать, касаться его.       Она отходит в угол комнаты и опирается на столешницу, осматривая присутствующих. Миранчук снова оказывается рядом и Колесникова даже благодарна ему. Дима понимающе кивает, а Ксюша уже представляет, как проведет у него в квартире весь вечер, рыдая и ища поддержки в лучшем друге. Влад так старается сохранять спокойствие, но Ксения видит, что еще немного и он выйдет из себя.       — Зачем ты здесь? Зачем приехал? — ее голос звучит отдалено, но она понимает, что сейчас как никогда сильна. Как никогда решительна.       — К вам. Я скучал, Сеня, я же ваш отец, — он так старается надавить ей на жалость, вот только девушка не поведется. Не даст слабину.       — Не смей называть меня Сеней, — она буквально шипит на него, а Леша вспоминает, как совсем недавно и сам получил за это. — Где ты был, когда мы возили маму по больницам, старались ее вылечить? Где ты был, когда она умерла? Где ты был, когда я в тебе нуждалась? Когда писала тебе кучу писем, сообщений, а ты просто игнорировал. Ты забыл, что у тебя есть дочь и сын. Где ты был, когда меня забирали в детский дом, потому что он, — она переходит на крик и тыкает в сторону брата, — несовершеннолетний и без денег, а бабушке нужно оформить миллион бумаг. Когда я просто осталась одна, где ты был, Виктор?       Она не может звать его «отец». Просто нет сил. Он больше не отец. Он ей никто. Абсолютно чужой.       — Я всегда хотел вернуться, я помнил о тебе, Ксюша. Влад, ты же знаешь, как сильно я вас люблю. Помнишь, как мы с тобой играли в машинки, а? — пару слезинок стекает по морщинистым щекам.       — Вспоминал, когда в очередной раз валялся в подъезде под кайфом? — она режет по больному, но только все равно. Ксюша слишком сильно страдала из-за него.       — Я давно не принимаю, я в завязке, у меня даже были отношения с женщинами, у них были дети, я пытался стать им отцом.       Удар ниже пояса. Он пытался стать отцом чужим детям, пока они с Владом выживали.       Сердце снова покрывается трещинами. Снова начинает разламываться на миллион осколков. И как же ей надоело постоянно собирать его по кусочкам, спасаться.       — Не принимаешь. Живешь. Как мило. А мама продолжала тебя любить. Она так сильно тебя любила, что начала принимать наркотики. Она из-за тебя принимала эти чертовы наркотики. Ты ушел, а она не могла остановится, как бы мы не пытались ее спасти и лечить, — слова даются слишком трудно, изнутри все разрывается, Ксюша так мечтает оказаться где-то в другом месте, но нет, все уже зашло слишком далеко. — Знаешь, из-за чего она умерла? Передозировка. Я пришла со школы, а она лежит в своей спальне мертвая. Из-за наркотиков. Из-за тебя. А ты продолжаешь жить. Ты должен был умереть, не она. Не моя мама. Она этого не заслужила. Мне сейчас столько, сколько ей тогда. Ты испортил всем нам жизнь.       Слезы капают на холодный пол, а внутри все сжимается от боли. Леша хватает ее руку и нежно поглаживает, а Ксюша пытается дышать. Миранчук впервые слышит эту истории и готов поклясться, что по коже бегут мурашки. И еще сильнее хочется прижаться к себе Ксению, спрятать от этого. Восхищаться ее стойкости и просто спасти. Стать для нее утешением.       — Мне жаль, Ксюша, правда жаль, твоя мать была чудесной женщиной, но это ее выбор. Я спас вас, ушел, чтобы дилеры вас не трогали, — Виктор выдыхает и складывает руки на столе. — Влад, ты послушай меня, ты всегда слушал разум. Я твой отец. И мне нужна ваша помощь. Пожалуйста, Влад.       — Не смей говорить, что это был ее выбор, ты все испортил, — Колесникова не дает Владиславу сказать ни слова. — Знаешь, о чем я сожалею? Я бы не хотела, но я твоя дочь. Как же я мечтала о другом отце. И никакой помощи не жди.       — Родителей не выбирают, Ксюша, — голос мужчины тяжелый и вязкий. — Влад, не отталкивай меня, вот мой номер, пожалуйста.       — Выметайся, — произносит Ксения и отворачивается к окну. — Пошел прочь из квартиры, — она срывается на крик и тяжело дышит.       Последнее, что она слышит — тяжелые шаги и хлопок двери. А дальше тишина. Вязкая, трудная тишина, в которой каждый борется с собой и своими мыслями. Все перевернулось в один миг, стоило на пороге появится мужчине, образ которого, казалось, окончательно растворился в воспоминаниях. А ведь Ксюша уже и забыла о нем. Перестала на время ненавидеть, пока снова не столкнулась. Она так сильно винит его в том, что лишилась нормальной жизни. Осталась одна, сломленная, бракованная.       — Может помочь ему? — Влад первый рушит это молчание. — Он не чужой, может там все плохо. Мы уже потеряли маму, а тут отец.       — Отца мы потеряли еще раньше, — ей тяжело от этих мыслей. — Ты вообще серьезно или шутишь?       — Серьезно, Сень. А вдруг там что-то серьезное?       — Он разрушает все, к чему прикасается. Я не могу потерять еще и тебя из-за него, Влад. Если ты хочешь помогать и гробить себя, то давай без меня, я отказываюсь в этом участвовать, — она поднимает руки вверх и качает головой, показывая, что ей противно. А потом и вовсе выходит из кухни и начинает натягивать кроссовки, желая сбежать подальше от этого места, от воспоминаний.       — Ксюша, — Миранчук идет следом и останавливается в прихожей, опираясь на шкаф, — ты куда?       — Перестань за мной ходить, — Колесникову начала накрывать злость. Злость на отца, который появился, на брата, так жаждущего спасти кого-то. И на Лешу, резко изменившего. — Слушай, я же избалованная глупая девчонка. Вот и считай так дальше, унижая меня. Мешать не буду.       Пара колких фраз, кинутых невпопад, хлопок двери. Слезы, стекающие по лицу. И скорбь по разбитому сердцу.