Профессиональный риск

Прыжок в пустоту — и Аяко с криком схватилась за огромное стёганое одеяло, раскинувшееся на вполне себе горизонтально стоящей кровати. Она не падает, но всё тело ломит с такой силой, словно не так давно Соно действительно спрыгнула с небоскреба и умудрилась выжить. Неровно обрезанные волосы лезли в глаза и рот, стекали по плечам вниз, к рукам, когда она, сцепив зубы, смогла приподняться на кровати и сесть. Спина ощутила опору в виде мягкого изголовья, и Аяко позволила себе немного накрениться в сторону, чтобы сместить центр тяжести с ноющей поясницы на правое бедро. Света не было, поэтому ей потребовалось время, чтобы глаза привыкли к темноте и могли распознать очертания просторной, но совершенно чужой комнаты. Несмотря на общее отвратительное состояние, голова ощущалась поразительно лёгкой — и даже вечно роящиеся, словно перепуганные тараканы, мысли теперь стихли, уступив место ей. Оглушительной пустоте. Аяко осмотрела чистые бинты, которыми были плотно перевязаны обе её руки — от запястья до самых локтей. Кожа под ними натянулась, когда она попробовала сжать пальцы в кулак, но боли не было. Только лёгкое покалывание где-то глубоко в мышцах. Видимо, ей дали сильное обезболивающее и зашили порезы. Как ни прискорбно, но это всё равно не спасёт тело от ещё одного уродливого шрама. В этот раз она резала кожу слишком спешно, не контролировала глубину погружения лезвия. Хотела сделать как можно больнее. Наказать себя. За глупость. За веру. Она провела ладонями по лицу, словно пытаясь снять липкую паутину пережитого омерзения и ужаса. Надавила на выступы над бровями, потёрла глаза, провела пальцами вниз по впалым щекам и шумно выдохнула, позволяя рукам двумя тяжёлыми канатами упасть вдоль бёдер. Ткань простыни ощущалась прохладной и слегка влажной — она сбилась у её ног, собравшись неровными складками. Внутри Аяко, как и вокруг неё, сгущалась тьма. Она ощущалась тёплой водой в ванне — последней для человека, уже вскрывшего себе вены и теперь чувствующего лишь прикосновение мягких волн, покачивающих стремительно теряющее кровь тело. Словно время остановилось — и мир вокруг перестал существовать в том виде, в котором он когда-то имел значение и смысл. Она давно знала, что осталась совершенно одна. Но именно сейчас чувствовала, что у неё отняли самое ценное — саму себя. Растоптали, изрезали в клочья, переварили и выблевали обратно. Жалкую, ничтожную и потерявшую всякую веру в будущее. Использованную в качестве разменной монеты всеми, кто был ей так дорог. Они победили. Она готова признать это и остановиться. Перестать существовать, чтобы наконец обрести покой и свободу. Как же ей этого хотелось. — Тише, успокойся. Швы разойдутся… Она нашла себя спустя неизвестное количество времени в его руках — рыдающую и дрожащую всем телом. Чуя крепко сжимал её предплечья, не позволяя снять повязки и дотянуться до невыносимо зудящих порезов. Боль, которая ещё совсем недавно являлась лишь отдалённым напоминанием о прошедшем вечере, теперь выворачивала наизнанку — хотелось содрать с себя кожу, вынуть мышцы и раздробить кости в порошок. Только бы избавиться от бесконечного жара, разливающегося по венам. — Пусти! Я не хочу! Я не могу больше! Хватит! — она кричала, срывая голос и заходясь в невыносимом кашле. Пытаться вырваться из его хватки — словно бороться с ураганом посреди пустынного поля. Настолько же бессмысленно, выматывающе и совершенно точно разочаровывающе. Но она продолжала упорствовать, рассчитывая, по-крайней мере, если не сможет добиться своего, так хотя бы измотает своё тело настолько, что оно само пожелает отключиться и перестанет цепляться за жизнь. Почему Накахара оказался рядом именно сейчас Аяко в тот момент не задумывалась. Не хотела или же просто не могла — не столь важно. Но с его появлением внутри словно что-то со звонким щелчком оборвалось и полетело вниз. Все опоры, поддерживающие её так долго, рухнули, а следом за ними канули в небытие и последние остатки самообладания. Крик и слёзы, слёзы и крик. Она захлёбывалась в истерике, хваталась негнущимися пальцами за ткань его тёмной рубашки и вся сжималась от сковывающих тело конвульсий. Воспоминания возвращались вспышками, ослепляя всего на мгновение, а затем хватая за горло в приступе тошноты. Вот она теряет сознание в казино — у ног Осаму Дазая, явившегося вместе с «Чёрными ящерицами». Через неизвестное количество времени просыпается в машине, лежа на коленях у тихо говорящей что-то Хигучи. Ичиё общается с кем-то сидящим на переднем кресле, но Аяко не видит лица человека. Возможно, это господин Хироцу. Или Акутагава. Голову сдавливает от тупой боли, а на висках проступает испарина. Не сумев ничего сделать, она вновь проваливается во тьму. — Остановись! Я не знал! Не знал! Они обманули меня! Они сказали, что никто не пострадает! Я его не трогал! Я врал тебе! Прости меня! Перекошенное от ужаса лицо Рю отпечатывается ожогом на сетчатке глаз. Наверно, она уже никогда не сможет забыть об этом. О том, что сделала тогда. — На колени. Аяко почти не слышала свой голос. Глухой, свистящий, идущий откуда-то из глубин почерневшего сердца. Смотрела на всё словно через толщу кроваво-красной воды — силуэты расплывались, искажаясь и создавая причудливые формы из всего, что окружало их в тот момент. Из перевёрнутого и тлеющего старого дивана в каморке, которую они когда-то звали штабом «команды спасения задницы Рю». Из почерневшего от катастрофически быстро распространяющегося пламени старого холодильника, на двери которого ещё оставались записи маркером, когда-то оставленные Аяко. Их план. Наглядное подтверждение её слепоты. — Нет, ты не… — Я сказала — на колени! Моли о прощении — и я оставлю твою сестру в живых. Рю не плакал и не просил о пощаде, но она видела, какой ужас отражался в его глазах. Знал ли этот незрелый мальчишка, что «Горящие головы» собираются использовать его в качестве пушечного мяса или же планировал найти выход в последний момент — её совершенно не волновало. Она думала лишь о том, что пора разорвать этот порочный круг манипуляций, шантажа и лжи. Пора сделать выбор и ответить себе на вопросы, которые ночами нашептывают мерзким голосом призраки убитых ею людей: Кто ты на самом деле, Аяко Соно? Как ты позволишь окружающим относиться к тебе? На что ты готова пойти, чтобы защитить своё? Её руки не дрожали, а сердце размеренно билось в груди. Ужасающе холодное спокойствие прошлось волной по израненному телу, приглушая все болевые ощущения от натянутых связок и изорванных сосудов. «Синева небес» стала продолжением рук, неразрывной частью организма. Стебли — вены, цветы — органы, ядовитый сок — кровь. Аяко вдохнула и выдохнула полной грудью, останавливаясь в паре шагов от замершего Рю. Он увидел что-то в ней, о чем она сама могла лишь догадываться. Что-то, что мелькнуло чёрной длинной тенью в мутном отражении завалившегося набок старого зеркала. Медленно и мучительно Катаяма опустился на колени, позволяя смеси из пепла, гари и собственной крови испачкать ткань темных брюк. Так странно было видеть вчерашнего оборванца в дорогом дизайнерском костюме. Видимо, босс сделал ему щедрый подарок за удачно выполненное задание. — Я могу понять тебя. Но не могу простить, не могу отпустить… Он поднял на неё сузившиеся глаза, до краев наполненные ненавистью, а затем громко надрывно рассмеялся. — Ты меня понимаешь? Да ты никогда не поймешь меня! Ты всего лишь глупая и трусливая сука, раздвинувшая ноги перед кем-то посильнее! Я защищаю свою семью и близких! Я дарю им шанс на лучшую жизнь! Резкая смена настроения пугала, ведь сейчас мальчишка перед ней выглядел по-меньшей мере умалишенным. Лгал ли он ещё пару минут назад, когда молил о прощении или же просто тянул время — не имело значения. Ничего из сказанного им не могло сейчас повлиять на исход разговора. — Я тоже защищаю свою семью. Я защищаю мафию. И не тебе решать, имею ли я на это право. Она занесла руку, чтобы позволить способности обхватить его горло и распустить цветы совсем близко к органам дыхания. Он просто уснет — без боли, без сожалений, без страха. Так ему будет легче. Ей легче. Это позволит справиться с кошмарным поступком и не сойти с ума окончательно. Но Рю поднял голову и ядовитым шёпотом произнёс: — Как же твой бедный папочка Масаши расстроится, когда узнает, что его ненаглядная дочурка променяла профессию журналиста на роль подстилки Портовой мафии… Лицо Аяко перекосило от нервного спазма, когда с его уст вперемешку с угрозами прозвучало имя отца. Она так давно ничего о нём не слышала. Не позволяла вспоминать о родных даже в одиночестве холодной служебной квартиры. Откуда он мог знать о её семье? Только от Такэо. Теперь сомнений в его причастности ко всему этому хаосу практически не осталось. Последний удар, который они решили нанести ей исподтишка. Такая хитрая горькая месть. Ей, мафии, всему жестокому миру вокруг. Последняя попытка Рю причинить другому настолько невыносимую жгучую боль, чтобы самому стало легче. Злость накрыла голову и плечи свинцовой мантией, разлилась кипящей кислотой по затылку. Гремучий коктейль ужаса и ярости обжег желудок, с каждым вздохом поднимаясь все выше — к легким, к горлу, к глазам. В одно мгновение все органы чувств обострились до своего максимального предела и практически разом отключились, оставив Аяко потерянной в пустоте, лишенной звука, вкуса и запаха. Пространство без начала и конца, нечто настолько быстротечное и вечное, что угасающий разум не мог вместить его в себя. Наверное, именно так чувствовал себя Чуя, когда бог Арахабаки захватывал его ускользающее человеческое сознание. Миг, когда твоя собственная способность становится чем-то чужеродным, пугающим, бесконтрольным. Всесильным демоном, заточенным где-то глубоко внутри, под крошащимися от давления белоснежными ребрами, у разрывающегося в агонии сердца. «Синева небес» всегда казалась Аяко болезнью, от которой нет лекарства. Её врожденным изъяном, уродливым родимым пятном, которое станет видно любому, кто подойдет достаточно близко. Шрамы, повсеместно покрывающие тело, словно являли собой внешнее подтверждение её испорченности. Запятнанности отвратительной силой, способной причинять лишь боль. Пока она не встретила его. Пока для него одного смертоносный яд не стал лекарством. — Почему ты просто не убьешь меня? Она на выдохе произнесла это, одними губами, но почему-то точно знала — он услышит. Чувствовала, как окаменели его мышцы под её пальцами, видела, как потемнели золотистые радужки. Чуя замер, повернувшись к ней и словно бы наконец увидев. Во всей этой всепоглощающей тьме они смотрели друг на друга — и наконец видели по-настоящему. Впервые за все эти годы. Аяко хотела услышать ответ. Хотела этого больше всего на свете. Чтобы он назвал причину, по которой она всё ещё была жива. После всего, что она сделала, и что он узнал о ней. После всего, что произошло между ними. И что точно произойдёт вновь. — Потому что не могу. Наверное, он впервые говорил настолько тихо. Так, словно не хотел, чтобы даже Арахабаки внутри него слышал это признание. Признание в своей слабости перед совершенно разбитой и сломленной женщиной, израненным зверем бьющейся в его руках. — Я никогда не смогу причинить тебе вред. Она сделала шаг вперёд, затем ещё один. Кровь стекала по рукам и красными бусинами бесшумно рассыпалась где-то между упругих стеблей высокой травы. Аяко не чувствовала пальцев, не могла сжать их в кулак или просто поднести к лицу. Мышцы словно атрофировались и больше не реагировали на сигналы, посылаемые мозгом. Сложно было оценить, сколько времени прошло с тех пор, как она вышла из пылающего гаража и устремилась в глубины трущоб Сурибачи. Она даже не помнила, как вообще добралась до дороги. Только лишь запомнила гримасу ужаса на лице Хигучи, когда та открыла дверь автомобиля и помогла ей сесть внутрь. — Господин Накахара приказал отвезти Соно к нему. Видимо, она вляпалась по-полной из-за этих сопляков. Но все они мертвы, так что можно считать, что вопрос закрыт, — голос Акутагавы сквозь вязкую пелену показался Аяко почти дружелюбным. Он явно одобрял её решение. В отличие от Ичиё. — Вы только посмотрите на её состояние! Как её сейчас можно вызывать на доклад, когда она даже стоять самостоятельно не может? Он там совсем свихнулся уже? — Хигучи! С каких пор ты перечишь начальству?! Какое нам дело до её состояния? Приказ есть приказ. Поехали, — отрезал он, взмахом руки приказывая водителю двигаться в указанном направлении. Аяко почувствовала, как ей становится дурно от нахлынувших воспоминаний. Тошнота накатывала волнами, связывая желудок в узел и оседая горечью на онемевшем языке. Она попыталась встать и не смогла удержать равновесие, хватаясь за край тумбочки и опрокидывая стоящие на ней лекарства. Чуя легко подхватил её под локти и помог добраться до ванной. Ослабевшее тонкое тело тряслось от сжимавших его спазмов, но в желудке было пусто. Аяко беспомощно хваталась за ободок унитаза, бесконечно сплёвывая вязкую слюну, розовую от крови из прокушенной изнутри щеки. Глаза жгло от включенной подсветки на большом зеркале, но без неё и крепко держащих её рук она бы точно уже отключилась и проломила себе череп о кафельный пол. Она всё ещё видела перед собой его бритую голову, от которой ничего не осталось, когда покрытые кровью и внутренностями стебли ослабли и отпустили мёртвое тело. Яркий образ был настолько реальным, что, казалось, протяни руку — и она окрасится в алый цвет от разлившейся повсюду жидкости. В нос ударил запах тлеющего мяса, металла и яда. Спазм тошноты с новой силой ударил в живот, а надорванное из-за гари и криков горло обожгло желчью. Она убила их. Убила их всех. И теперь Арисима точно доберётся до её отца. До её маленького брата. До матери и Таро, которых она не видела со школьных времён. Они убьют их в назидание остальным. Чтобы те, кто им служит, не смели никогда ослушаться приказа и пойти наперекор. Как забавна жизнь. Столько лет она боялась, что это сделает Портовая мафия. Думала, что защищает семью, что жертвует собой ради благой цели. Но как быть теперь? Как её решения в целях выживания привели к такому кошмарному исходу? Чуя оставался рядом, придерживая длинные волосы на её затылке и слегка поглаживая по выступающим позвонкам на сгробленной спине. Он молчал, но лицо его оставалось сосредоточенным и напряжённым. Будь она хоть немного в своём уме, то точно бы сделала внутреннюю пометку о том, как интересно изгибаются его брови, когда Накахара хмурится или размышляет о чем-то. Точно бы заметила, как подрагивает жилка на его шее, когда он пристально смотрит на её так сильно изменившееся за годы службы тело, покрытое шрамами, синяками и порезами от плеч и до самых кончиков пальцев ног. — Помоги мне. Я умоляю. Помоги защитить мою семью. Помоги спасти их. Свист, с которым из её рта выходили слова, резал слух. Говорить было больно, но Аяко не могла остановиться. Она знала, что не успокоится, пока не сделает хоть что-то. Довериться ему означало самолично расписаться в собственном безумстве. Никто и никогда не просит о спасении будущего босса Портовой мафии. Никто и никогда не молит о защите жестокого убийцу, упивающегося своей силой и властью. Но она всегда видела в нём что-то ещё. Свет в конце бесконечной тьмы. Тянулась к нему, словно мотылек-самоубийца. — Я вечно буду служить тебе. Никогда не посмею сказать или сделать ничего против. Я умру за тебя, если будет нужно. Умоляю. Умоляю… — она опустилась перед ним на колени, складываясь пополам и вжимаясь в холодный пол взмокшим лбом. Аяко ничего не могла ему предложить взамен, кроме самой себя. Поэтому молилась, чтобы этого оказалось достаточно. — Прекрати. Хватит… — он крепко сжал её плечи, с силой дёрнув вверх и пытаясь держать на ногах, словно размокшую под дождем тряпичную куклу, — Всё будет хорошо, слышишь? Просто не делай ничего и оставайся здесь. Я сам со всем разберусь. Его длинные пальцы обхватили её подбородок, с осторожностью касаясь кожи и заставляя смотреть на него прямо. Чуя никогда не был нежным и аккуратным. Не с ней. — Он не сможет ничего сделать. Только не сейчас. Я позаботился об этом. Нервная дрожь, сковавшая каждую мышцу в приступе неконтролируемой истерики, слегка ослабла, и Аяко смогла наконец вдохнуть и выдохнуть. Тонкие взмокшие волоски облепили её лоб и шею, глаза жгло, а во рту чувствовался металлический привкус из-за образовавшихся на слизистой кровоточащих язв. Последствия чрезмерного злоупотребления силой ощущались словно залпом выпитая кислота, разрушающая её организм изнутри. Но она выживет. Всегда выживала. — Слушай меня внимательно. Мне нужно, чтобы ты пришла в себя. Никто не тронет твою семью. Аяко кивнула и позволила ему отвести себя к кровати. Горькое лекарство, которое принесла уже знакомая ей светловолосая горничная по имени Масами, помогло немного облегчить изматывающую боль во всём теле. — Ах да, тот полицейский… Накахара достал мобильный и начал искать какое-то фото. Его пальцы ловко скользили по экрану, иногда останавливаясь на каких-то жутких кадрах и чьих-то лицах. Среди них мелькнуло что-то похожее на их с братом детское фото, но Аяко не успела сосредоточиться на этой мысли, вновь вернувшись к воспоминаниям о малоприятном разговоре в машине. Боже, она совсем забыла про этого ублюдка Химуро. Настолько много всего случилось, что спустя время его неумелый шантаж рухнул на дно рейтинга её проблем, требующих внимания. Чуя продемонстрировал ей новость на главной странице сайта «Вестник Йокогамы». Во всю полосу там растянулось чёрно-белое фото офицера Норио Химуро со скрытыми прямоугольником цензуры глазами, а рядом — кадр со сгоревшей машиной, из которой он когда-то бесцеремонно вышвырнул её. «Дело о пропаже женщины в префектуре Канагава наконец раскрыто: по данным следствия брат жертвы убил её из-за семейного конфликта. Госпожа Х. отказалась уступить ему свою долю в наследстве, доставшемся после смерти их одинокой тёти. В ходе возникшей ссоры, обвиняемый нанёс ей раны, несовместимые с жизнью, а затем избавился от тела. Так долго скрывать содеянное ему удалось благодаря своему положению — господин Н. служил в полиции и имел доступ к материалам по делу. Утром его тело обнаружили в автомобиле…» Дальше Аяко читать не стала. — Самоубийство из-за страха публичного унижения. Что ж, это умно… Но зачем мафии так подставлять себя? Насколько я помню, убивать полицейских нам запрещено, — прохрипела она, удобнее устраиваясь на подушках и ощущая, как язык заплетается и мысли становятся вязкими из-за принятого лекарства. Чуя ещё раз бросил взгляд на экран телефона, прежде чем нажать кнопку блокировки, и впервые за этот странный вечер усмехнулся. — А мы ничего не делали. От него избавились свои. Это было частью нашей договорённости с человеком, который курировал твоё внедрение в мафию. Он сам связался со мной и предложил решить всё мирно. Мне оставалось лишь принять предложение. Больше они не говорили. Он сидел в кресле рядом с кроватью ещё какое-то время, но когда Аяко проснулась спустя несколько часов, в комнате никого не было. Лишь слабый аромат (если она не бредила, то это была мята и шоколад) напоминал о его недавнем присутствии. Ни через день, ни через два Чуя к ней не пришёл, да и дома, судя по всему, не появлялся. Лишь иногда передавал короткие сообщения через Масами. Вокруг что-то происходило, но никто не говорил ни слова. Так продолжалось бесконечные две недели. На смену изнуряющей жаре в Японию пришёл сезон дождей. А вместе с ним первые неприятные новости — журналистка Аяко Соно объявлена в розыск по подозрению в присоединению к незаконному вооруженному формированию. Заявитель — Таро Соно, руководитель отдела специальных операций Управления внутренних дел Японии.