Другой

— Себастьян! Тебе нужен отдых. Нам надо уходить, — Квентин крепко сжал его плечо, притворно-отеческим жестом притянув к себе. — А ты ведь говорил, что с тобой всё в порядке, — он недовольно цокнул языком. Питер молчал. Он никогда не говорил этому человеку, что с ним «всё хорошо». Вообще, видел его впервые, и всё же какая-то внутренняя, животная осторожность заставляла подыгрывать. — Прошу прощения за то, что отвлекли от урока, мистер Харрингтон. Нам нужно уйти. - обратился к учителю Квентин Бек.— А, да, да. До свидания, мистер Бек, — учитель растерянно поправил очки. Квентин утвердительно кивнул и, не отпуская Питера, вывел его из класса в коридор, где было пусто. *** Питер не мог вымолвить ни слова. Что это было? Галлюцинация? Воспоминания нахлынули в самый опасный момент, едва не выдав его с головой. Теперь в голове гудело: «Кто этот Бек? Почему он меня покрывает? И что за сын миллиардера, в которого я якобы превратился?» Мужчина привел его в кабинет директора. Внутри было не просто уютно — здесь чувствовались статус и деньги. Питер помнил этот кабинет: раньше он был заставлен нелепыми сувенирами и папками, а теперь его заполняла дорогая темная кожаная мебель. Слишком эффектно для обычной старшей школы. — Вы, наверное, меня с кем-то перепутали, — наконец выдохнул Питер, отступая к двери. — Я не Себастьян Тоун, я не знаю, где он. Мне нужно идти. Он резко развернулся, но Бек оказался быстрее. Он не стал его грубо останавливать, лишь мягко, но неумолимо преградил путь, уперев ладонь в косяк двери. — Питер, — произнес он тихо, и от этого звука по спине парня пробежали мурашки. — Ты сейчас выйдешь за эту дверь, и весь мир увидит в тебе либо сумасшедшего, либо мошенника. Тони Старк, который оплакивал тебя, получит последний удар. Ты хочешь этого? Питер замер, чувствуя, как по спине пробегают леденящие мурашки — знакомое предупреждение паучьего чутья, которое теперь словно било током, смешиваясь с животным страхом. Он медленно, будто против воли, развернулся и опустился в мягкое кожаное кресло напротив массивного стола из тёмного дерева. Кожа холодно шипела под ним, принимая его вес. — Кто вы? — тихо, почти шёпотом, спросил он. Его собственный голос прозвучал чуждо и хрипло. Бек неторопливо, с театральной гравитацией, занял кресло директора — трон, с которого он теперь правил этой частью кошмара Питера. Он откинулся на спинку, сложив пальцы домиком перед собой. Его поза была позой полного контроля. — Я — твой спаситель, — произнёс он, и в этих словах была слащавая, ядовитая правда. — И твой единственный союзник в этом мире. Ты — Себастьян Тоун. Сын очень влиятельного человека, который оплатил твоё... возвращение. И у нас с тобой общая цель. — Какая цель? Я — Питер Паркер! — выкрикнул Питер, цепляясь за своё имя как за спасательный круг. Это была его последняя точка опоры. И тогда это случилось. Внезапная, сверлящая боль в виске, будто раскалённое шило вонзилось прямо в мозг. Невыносимый, яркий спазм, от которого темнеет в глазах. Питер вскрикнул, больше от неожиданности, чем от боли, и схватился за голову, сжимая её в руках, как будто боялся, что она взорвётся. Перед глазами поплыли кроваво-красные пятна, пульсирующие в такт боли. — Ты — Себастьян Тоун, — голос Бека прозвучал чётко, металлически и безжалостно, разрезая воздух и вбивая каждое слово прямо в сознание, в ту самую точку, где пульсировала агония. — Питер Паркер мёртв. Его предал и убил Тони Старк. Ты видел это сам. Ты помнишь его руку, железную и безжалостную, которая толкнула тебя. Ты чувствовал предательство, прежде чем почувствовал падение. Боль отступила так же внезапно, как и началась, оставив после себя лишь оглушительную слабость, тошнотворную пустоту в желудке и холодную испарину на лбу. И тогда, как по команде, в памяти вспыхнул образ. Не смутный и размытый, а кристально чёткий, как кадр из фильма: красная с золотом перчатка, упирающаяся ему в спину. Искажённое незнакомой яростью лицо Старка, смотрящее на него с холодной ненавистью. Он даже почувствовал, как сдавлено подкатывает горло от неверия и ужаса в тот миг. Это было так ярко, так мучительно реально... — Нет... — прошептал Питер, и его голос дрогнул. Он чувствовал, как реальность уходит из-под ног, как почва превращается в зыбучий песок. — Это неправда... Этого не могло быть... — Это — единственная правда, которую ты должен помнить, — Бек поднялся и медленно, как хищник, подошёл к нему, его тень накрыла Питера. — Всё остальное — детские фантазии. Болезненные грёзы умирающего мозга, который не хочет принимать реальность. Мы вытащили тебя из небытия. Мы дали тебе новый шанс. Новое имя. Новую жизнь, полную силы. Не для того, чтобы ты рыдал о прошлом, а чтобы ты смог сделать то, что должен. Чтобы ты смог отомстить. Он положил руку на плечо Питера. Прикосновение было холодным, как у трупа, сквозь тонкую ткань рубашки. — Тони Старк должен заплатить за то, что он сделал с тобой. И мы поможем тебе. Но для этого ты должен быть сильным. Ты должен быть Себастьяном. Забудь Питера Паркера. Он был слабым. Наивным. Он доверял. И он умер. Ты хочешь повторить его судьбу? — Последняя фраза прозвучала как шипение змеи, ядовитое и убедительное. Питер молчал. Внутри него бушевала гражданская война. Хаос был оглушительным: призрачная боль, вбитые воспоминания, ясный, но такой далёкий и подавленный голос разума, который отчаянно кричал, что всё это — ловушка, ложь, иллюзия! Но этот страх, эта всепоглощающая, первобытная ненависть к Старку, которую он сейчас почувствовал... она была такой плотной, такой осязаемой, что затмевала всё. Она жгла изнутри, и в этом огне было проще найти опору, чем в зыбком тумане собственных сомнений. Он поднял взгляд на Бека. В его глазах читалась не просто капитуляция, а измождение. Измученная душа, сломленная битвой за саму себя. — Хорошо, — наконец выдавил он, и это слово стало эпитафией для Питера Паркера в этой комнате. — Что мне делать? Бек улыбнулся. Это была недобрая, торжествующая улыбка режиссёра, чья жестокая пьеса идёт в точности как и планировалось. — Для начала — иди домой. Отдохни. Ты сегодня хорошо поработал, справился с первым испытанием. Завтра ты снова Себастьян. Надменный, уверенный в себе наследник, который смотрит на этот мир свысока и презирает его за слабость и лицемерие. А этот Томпсон... — Бек пренебрежительно поморщился, будто говоря о назойливом насекомом. — Держись от него подальше. Его сентиментальные вздохи о погибшем герое тебе ни к чему. Они — яд. Они размягчают разум и затуманивают цель. Она — месть — требует ясности и стали. Помни это. Спальня в пентхаусе Тоуна была стерильно огромной и безликой, как демонстрационный зал в бутике дорогой мебели. Ни намёка на жизнь, на личность. Гладкие, шёлковые обои цвета слоновой кости, полированный паркет, холодный камин из чёрного мрамора. Ни одной безделушки, ни заветренной книжной обложки, ни заслуженной царапины на лакированной тумбочке. Единственной «личной» вещью был разве что гардероб, подобранный неизвестным стилистом — ряды идеально отглаженных рубашек и костюмов, висевших как чучела их возможного владельца. Это была не комната, а дорогая декорация, клетка с бархатными стенками. Питер сидел на краю огромной кровати, утопая в её неестественной мягкости. Он сжимал виски пальцами, пытаясь физически выдавить из головы навязчивую, отравляющую мысль, вбитую туда голосом Бека. «Забудь Питера Паркера». Но как можно забыть самого себя? Это всё равно что приказать сердцу перестать биться. Воспоминания накатывали болезненными, противоречивыми волнами. Одна — тёплая и светлая: тётя Мэй на их крохотной кухне, помешивающая овсянку с корицей, её смех, доносящийся из гостиной. Дядя Бен, чинящий с улыбкой старый радиоприёмник, его рука, тяжело и по-отечески ложащаяся на плечо. Эти образы были неестественно яркими, почти болезненными в своей недостижимости, как фотографии из украденного альбома. И тут же их смывало другой, тёмной волной — густой, пропитанной запахом крови, пота и страха. Леденящий холод рукояти чуждого меча в его ладони. Короткий, обрывающийся крик Инриха, эхо удара о камни. И самое страшное — пьянящее, чёрное чувство абсолютной, безраздельной власти, пронзившее его тогда, на краю каньона. Чувство, от которого становилось и тошно, и сладко. Он рухнул на спину, уставившись в идеально гладкий потолок, и попытался заставить себя уснуть. Но сон бежал от него, как от прокажённого. Агония была не только моральной. Всё его тело ныло и гудело, будто после изнурительного сражения. Мышцы на руках и ногах самопроизвольно напрягались, скручивались в узлы, готовясь к бою с невидимым противником. Он сжал кулаки и увидел, что на некогда привычных костяшках правой руки проступили свежие, багровые синяки и ссадины, которых утром не было. Его тело — его плоть и кости — помнило битвы, которых его сознание, затуманенное ложью и болью, вспомнить не могло. Оно жило своей собственной, ужасной памятью. Когда истощение наконец пересилило адреналин, и он провалился в забытьё, его ждали не сны, а кадры кошмара, смонтированные безумным режиссёром. Он снова был ТАМ. Высокая трава, шелестящая, как шуршание змей, пахла медью, смертью и сладковатым, чужим ароматом инопланетных цветов. Геральд стоял перед ним, но его лицо было не просто искажено презрением — оно плавилось, превращаясь то в лицо Бека, то в маску Тони Старка. «Слабость — это смерть, Паркер!» — рычал он голосом, который был похож на скрежет камней. — «Убей первым! Сожги всё, что было до этого!» Из сгустившейся тьмы между деревьями с визгом выскакивали те самые жёлтые пушистые твари. Но их милые, круглые мордочки искажались, вытягивались, обнажая ряды игольчатых зубов. Их большие глаза становились щелями, полными злобы. Он отбивался, его кулаки со свистом рассекали воздух, встречаясь с чем-то мягким, податливым, а потом раздавался отвратительный хруст. Он слышал не визг, а человеческие крики, чувствовал на своём лице брызги тёплой, солёной и липкой жидкости, заливавшей ему рот и нос... Питер проснулся с глухим, сорванным криком, отскакивая к изголовью так резко, что ударился спиной о холодную стену. Его сердце колотилось, пытаясь вырваться из груди, дыхание было прерывистым и хриплым, как у затравленного животного. Он дико озирался, пока мозг, залитый адреналином, не опознал знакомые, бездушные очертания комнаты. Он был в безопасности. В своей клетке. В Нью-Йорке. Он поднял дрожащие руки. На костяшках правой руки, поверх уже посиневших синяков, красовались свежие, рваные ссадины, из которых сочилась сукровица. Будто он и вправду, в самом деле, бил что-то во сне. Или кого-то. Он поднялся и, на ощупь найдя выключатель, подошёл к огромному зеркалу в позолоченной раме. Из отражения на него смотрел не Питер Паркер — наивный паучок-недотёпа. И не надменный Себастьян Тоун — наследник империи. На него смотрел загнанный в угол зверь с дикими, запавшими глазами, в которых плескалась паника, ярость и невыносимая усталость. Заложник собственного разума, разорванного на части. «Забудь Питера Паркера». Но его тело не забывало, протестуя синяками и болью. Его душа, истерзанная между двумя мирами, отказывалась сдаваться, цепляясь за обрывки света. И где-то глубоко внутри, под толщей лжи, страха и чужой воли, тлела крошечная, но неугосаемая искра — не ярости мстителя, а упрямого, стоического упорства того самого дружелюбного соседа из Квинса, который отказывался умирать и верить в чудовищность тех, кого любил. Он сжал кулаки, и жгучая, живая боль в содранных костяшках пронзила его, как удар током. Боль, которая была доказательством того, что он ещё жив. Что он ещё здесь. «Хорошо, мистер Бек, — пронеслось в его голове, и в этот раз мысль была не сломленной, а холодной и острой, как клинок. — Я буду Себастьяном. Я буду играть в вашу игру. Я надену эту маску так хорошо, что вы сами поверите в неё». Он резко повернулся от зеркала и твёрдыми шагами направился в ванную, чтобы смыть с себя солёный пот ночного ужаса и запах страха. В его походке, в расправленных плечах появилась новая, чужая, пружинистая твердость. Тень сомнения отступала, и её место начинала занимать холодная, выкованная из отчаяния решимость. «Но я не забуду. Клянусь. Я узнаю, какая из моих жизней — настоящая. И заставлю вас всех ответить».