Другой

Тишина пентхауса была не просто отсутствием звука, а плотной, гулкой субстанцией, давившей на барабанные перепонки и заставлявшей сердце биться неестественно громко. Спустя сутки после разговора с Беком Питер — нет, Себастьян, он должен был привыкнуть к этому — сидел в кабинете своего «отца». Это помещение напоминало не жилую комнату, а центр управления сложным, враждебным механизмом. Целую стену занимал матовый экран, мерцавший тусклым серым светом, а перед ним парил минималистичный стол из закалённого стекла, на котором не было ни пылинки. Бек предоставил ему доступ — широкий, но, несомненно, контролируемый. Жест «доверия», который был такой же частью маскировки, как и идеально сшитый смокинг в гардеробе. «Сильный и уверенный наследник должен уметь пользоваться своими ресурсами, Себастьян», — сказал он тогда, и Питер почувствовал в этих словах скрытую насмешку. Он провёл пальцами по холодной сенсорной панели, и интерфейс с логотипом «Тоун Индастриз» плавно ожил, отбрасывая синеватое свечение на его лицо, подчеркивая глубокие тени под глазами — следы бессонных ночей и внутренней борьбы. Питер решил принять правила игры. Но играть он собирался по-своему. Его пальцы, привыкшие к тонкой работе с паутиной и схемами, замерли над клавиатурой. С чего начать? Логика подсказывала: с имён. С того единственного имени, которое всплыло в его памяти, как обломок кораблекрушения. Фрэнк. Он вбил в поиск: «Фрэнк Старк Индастриз». Результатов — ноль. Слишком очевидно, слишком прямолинейно. Система безопасности Старка, даже в открытом доступе, отфильтровала бы такое за секунду. Он сузил поиск, используя обрывки воспоминаний, всплывавшие сквозь туман в его сознании: «Фрэнк оперативник исчезновение Мстители». Система выплюнула несколько ничего не значащих новостей о пропавших без вести. Он чувствовал раздражение, знакомое тепло ярости, подступающее к вискам. Нет. Он копнул глубже, следуя зову инстинкта: «протокол ЧП инцидент Щ.И.Т. неопознанный объект». И тут он его нашёл. Не в публичных новостях, а в глубине одного из форумов параноиков-теоретиков, зашифрованная ссылка, замаскированная под рекламный баннер, вела в заброшенный сегмент данных, помеченный старым, потрёпанным виртуальным временем логотипом Щ.И.Т.а. Его паучье чутьё, та самая «память тела», заставило пальцы двигаться быстрее, почти самостоятельно. Он ощущал цифровые барьеры как физические преграды — вот протокол шифрования, скользкий и холодный, вот брандмауэр, горячий и колючий. Он взломал его с изящной, интуитивной жестокостью. Перед ним предстал скудный, но шокирующий отчёт. Имя: Фрэнк Эшли. Статус: «Пропал без вести. Предполагаемая ликвидация в связи с утечкой информации об операции «Паук-2». Дата исчезновения совпадала с днём его собственной «смерти». В графе «Примечания» стояла короткая, леденящая кровь фраза: «Контактер П.П. Под прикрытием С.И.» П.П. Питер Паркер. С.И. Старк Индастриз. Этот Фрэнк был тем самым парнем в самолёте Старка! Тем, кто пил его коньяк, тот самый наглый подросток, который что-то проболтался... который знал, что Паук умрёт. И теперь он был мёртв. «Ликвидирован». Старком? За провал? Чтобы скрыть концы? Или... кем-то ещё, чтобы замести следы, ведущие к настоящим виновникам? Сердце Питера заколотилось, стуча в рёбра как в клетку. Это была первая ниточка, тонкая, но реальная. Он не выдумал её. Она была здесь, в цифровых руинах, подтверждая, что его прошлое — не бред. Он переключился на другой запрос, на этот раз внутри корпоративной базы «Тоун Индастриз»: «Себастьян Тоун похищение биометрические данные». Информации было море, выверенной до мелочей. Тщательно продуманная легенда, подкрепленная заявлениями «отца», фотографиями «сына» (его собственное лицо, но с другой, более строгой прической и в дорогой одежде, отретушированное до пластиковой безупречности), слезными интервью «матери» в прайм-тайм. Весь мир поверил в эту сказку. Он видел дату, когда всё это началось — за неделю до его «воскрешения» в этой комнате. Они готовились. Это был не спонтанный порыв, а спланированная операция. Его не спасли — его подменили. Он был пешкой, разменной монетой в чьей-то большой игре, и игра эта началась ещё до того, как он сделал свой последний вздох в том мире. Глубокая, леденящая ярость, знакомая и чужая одновременно, начала подниматься в нём, сжимая горло. Но её тут же сменил внезапный, резкий укол в виске — знакомое предупреждение, цифровой ошейник, напоминающий о его месте. Он глубоко, с усилием вздохнул, заставляя мускулы лица расслабиться. «Сильным. Холодным. Себастьяном», — прошипел он про себя, вжимаясь в кресло. И тогда он нашёл его. Скрытую папку, замаскированную под финансовый отчёт. Название: «Операция "Феникс"». Файл открылся. Это было досье. На него. Фотографии Питера Паркера из школьного года, вырезки из газет о Человеке-пауке, сканы его медицинской карты из скорой после стычки с Барнумом, схемы его костюма, сделанные, судя по всему, рукой Тони. И… фотографии пустого, стерильного помещения, похожего на лабораторию, подписанного как «Криокапсула, сектор 7-А». Рядом — проект нового паспорта. На его фотографии было его собственное, ещё не тронутое стрессом лицо, но имя гласило: «Себастьян Джеймс Тоун». И тогда он наткнулся на меморандум, адресованный Тоуну-старшему от Квентина Бека. Тема: Легенда для Актива. «Как мы и обсужали, «сын» — идеальное прикрытие. История о похищенном наследнике, внезапно вернувшемся домой после долгих лет, эмоциональна, проверяема лишь до определённого предела и объясняет любые пробелы в памяти или странности в поведении. Общественность её схавает. Старк… Старк будет слишком шокирован внешним сходством, чтобы копать глубоко. Мы создаём призрака, Роджер. И этот призрак разорвёт Старка изнутри. Он будет нашей самой изящной иллюзией». Настоящего Себастьяна Тоуна не существовало. Его придумали. С нуля. Как персонажа для пьесы, главной жертвой в которой должен был пасть Тони Старк. А он, Питер, был всего лишь орудием. Актером в костюме призрака. В ушах зазвенело. Комната поплыла, краски на экране поплыли в кроваво-красную пелену. И в этот миг его сознание, и без того хрупкое, треснуло по швам, выпустив наружу чудовищ. Он стоял на краю каньона, но это был не Инрих перед ним. Это был Фрэнк. Тот самый парень из самолёта, только теперь его лицо было бледным от ужаса, а в глазах стояли слёзы. Он смотрел на Питера с немой мольбой. «Пожалуйста… Я ничего не знал… Я просто делал свою работу…» Рука Питера сама сжала рукоять кинжала — тяжёлого, холодного, с насечками на рукояти. Он не хотел этого. Он кричал самому себе внутри, требовал остановиться. Но его рука действовала сама по себе, послушная чужой, тёмной воле, жившей в его мускулах. Холодная сталь вошла в плоть с противным, влажным звуком, который он почувствовал костями. Тёплая, почти горячая кровь брызнула ему на лицо. Он чувствовал её солёный, металлический вкус на губах, её липкость на коже. Он смотрел, как свет гаснет в глазах Фрэнка, как последний выдох вырывается из его лёгких, и чувствовал… чёрное, всепоглощающее удовлетворение. Чувство выполненного долга. Чувство силы. «Хорошо сделано, Паркер», — прозвучал над ухом низкий, спокойный голос Геральда. — «Сила — это право. Право — это сила. Запомни это. Здесь нет места слабости». Питер с силой оттолкнулся от стола, отлетев на спинку кресла. Он тяжело дышал, сердце бешено колотилось, а в ушах стоял оглушительный гул. Он упирался руками в холодное стекло, пытаясь удержать уплывающую реальность. Это было не просто воспоминание. Это было прожитое ощущение. Вкус крови во рту был так же реален, как и сейчас ощущался солёный привкус собственного пота. Он смотрел на свои руки — чистые, хорошо ухоженные руки Себастьяна Тоуна. Но он чувствовал на них липкую, тёплую влагу, тяжёлую, как расплавленный свинец. «Нет, — прошептал он, и его голос сорвался в хрип. — Я не… Я не мог». Но мог. В том мире он мог. И часть того мира, жестокого и беспощадного, теперь жила в нём, проросла в самую глубину его души, как ядовитый корень. Он был не просто пешкой. Он был монстром, которого создали для уничтожения другого монстра. И самое ужасное было в том, что часть этого монстра начинала ему нравиться.

***

— Общество должно видеть тебя, — заявил Бек на следующее утро, не отрывая взгляда от планшета, за завтраком в столовой, напоминавшей своим холодным великолепием музейный зал. Мраморный стол отражал серебро и хрусталь, а из окон открывался бездушный, но впечатляющий вид на центр Манхэттена. — Благотворительный аукцион «Новая Волна» в пользу пострадавших от того наводнения в Европе. Твой «отец» сделал щедрое, очень публичное пожертвование. Ты будешь там как его представитель. Лицо семьи. Уверен, сдержан, с легким оттенком превосходства. — Наконец Бек поднял на него глаза, и в его взгляде мелькнул холодный огонёк. — Идеальная возможность для тебя... осмотреться. Прощупать почву. Питер лишь коротко кивнул, отодвигая изысканную фарфоровую тарелку с почти нетронутым омлетом трюфель. Еда стояла в горле комком. Осмотреться. Да. Он именно это и собирался делать. Он будет смотреть, слушать и искать трещины в этом идеально выстроенном фасаде.

***

Вечером он стоял, затерянный в гуле голосов и звоне бокалов, в ослепительном бальном зале отеля «Плаза». Воздух был густ от запаха дорогих духов, сигарного дыма и аромата денег. Люстры из богемского хрусталя отбрасывали на стены миллионы радужных зайчиков, превращая толпу в движущееся полото из шелка, лакированных туфель и сверкающих украшений. На нем был безупречный смокинг от Brioni, сидевший на его, к счастью, почти не изменившейся фигуре как влитой. Его волосы, уложенные умелыми руками стилиста, лежали с дорогой, нарочитой небрежностью. В его длинных пальцах он вращал бокал с сельтерской, в которой одинокая долька лайма напоминала ему о тюремной камере с видом на рай. Он играл свою роль, чувствуя, как маска Себастьяна — утомлённого, слегка циничного наследника — не просто надета, а медленно, неумолимо прирастает к его коже, становясь новой реальностью. И тогда, сквозь толпу, он увидел его. Тони Старк стоял, окруженный кольцом восхищенных слушателей, в паре десятков метров. Он что-то рассказывал, и на его губах играла та самая, знакомая до боли, самоуверенная улыбка шоумена. Но сейчас она была лишь жалкой пародией. Она не дотягивала до глаз, в которых читалась лишь глубокая, копившаяся месяцами усталость. Он выглядел постаревшим на десять лет; новые морщины у глаз и у рта прочертили на его лице карту горя, которое не мог скрыть даже безупречный костюм. И в этот самый момент скользящий, рассеянный взгляд Тони, блуждавший по залу, наткнулся на него. Все произошло за один удар сердца, но для Питера время замедлилось, растянулось, как кадр в зомби-фильме перед прыжком. Улыбка мгновенно, будто её смыло волной, сползла с лица Тони, сменившись абсолютным, леденящим кровь шоком. Он побледнел так, словно его только что ударили током, превратив из живого человека в мраморное изваяние. Его пальцы, сжимавшие бокал с виски, сдавили его с такой силой, что Питеру, с его паучьим зрением, показалось, будто он видит, как тонкий хрусталь вот-вот треснет под этим напором. Питер замер, внутренне сжимаясь в комок, готовясь... к чему? К чему он готовился все эти дни, лелея в себе образ предателя? К тому, что Старк увидит в нем жертву, воскресшую, чтобы укорять его? Узрит немой вопрос и животный страх разоблачения в его глазах? Испугается, наконец? Но то, что он увидел, сбило его с толку, как удар под дых. Шок в глазах Тони сменился не виной. Нет. Это было нечто иное, куда более сложное и пугающее. Глубокая, прожигающая насквозь, почти физическая боль. Та боль, что видна только тогда, когда рана еще свежа и кровоточит. А потом, поверх этой боли, как масло, всплыло чистейшее, нефильтрованное презрение. Губы Старка плотно сжались в тонкую белую ниточку, его скулы напряглись. Он смотрел на Питера не как на воскресшего сына или напоминание о своем грехе. Он смотрел на него как на нечто омерзительное. На падаль, притворяющуюся человеком. На кощунственную пародию. Затем, резким, почти грубым движением, демонстративно отводя взгляд, Тони развернулся к своей группе спиной, оборвав этот мимолетный, но невероятно насыщенный диалог взглядов. Это был жест более красноречивый, чем любая брань. Питер стоял, чувствуя, как знакомое ощущение — пол уходит из-под ног — охватывает его с новой силой. Его собственная ярость, которую он так лелеял, как единственную опору, замерла в полном недоумении. Он ожидал увидеть в его глазах вину, страх, расчет. Увидеть лицо убийцы, пойманного на месте преступления. Но он увидел боль и презрение. Почему? Почему боль? И это презрение... оно было таким личным, таким раненым, таким... человечным. Оно не укладывалось в образ холодного, расчетливого убийцы, способного отправить на смерть того, кого называл сыном. «Он предал тебя. Он ненавидит тебя за то, что ты выжил. За то, что его чудовищное преступление вот-вот раскроется», — попытался он внушить себе, с отчаянием цепляясь за логику Бека, как утопающий за соломинку. Но что-то фундаментальное не сходилось. Аккуратная версия Бека трещала по швам, сталкиваясь с этой сырой, неподдельной, неистовой человеческой эмоцией на лице Тони Старка. Фрэнк Эшли. Ликвидация. Тщательно спланированная подмена. И теперь эта реакция... реакция оскорбленного, раненого человека. Паутина лжи, в которую он попал, оказалась гораздо сложнее, многомернее и опаснее, чем он предполагал. И он только что увидел, что один из самых больших, самых могущественных пауков в ней — Тони Старк — смотрел на него не как на добычу, а как на своего главного, ненавистного врага. Питер медленно, с невероятным усилием воли, поднял бокал и сделал маленький глоток воды, стараясь, чтобы пальцы не выдали его внутренней дрожи. Игра не просто усложнилась. Она перешла на совершенно новый, смертельно опасный уровень. Но он все еще был в ней. И теперь у него в арсенале было не слепое доверие, а холодная ярость, и гораздо, гораздо больше вопросов, чем ответов.