Другой

Возвращение в пентхаус после аукциона было похоже на вход в криогенную камеру. Стерильный воздух, отфильтрованный системами кондиционирования, обжигал лёгкие. Изысканный интерьер в стиле хай-тек, некогда казавшийся просто безликим, теперь дышал молчаливым осуждением. Каждая полированная поверхность, каждый холодный блеск хрома, каждый абстрактный арт-объект на постаменте — всё напоминало Питеру о роскошной клетке. Но самое ужасное происходило внутри него. Образ Тони — не виноватого предателя, а страдающего, исполненного боли и презрения — жёг его изнутри, смешиваясь с ядовитыми внушениями Бека в невыносимый коктейль из ярости, смятения и горькой, невысказанной тоски. Он почти вбежал в свою комнату, единственное место, где можно было укрыться от этого давящего великолепия, и попытался резко захлопнуть дверь, чтобы остаться наедине с этим хаосом. Но вместо чёткого, уверенного щелчка замка раздался оглушительный, сухой хруст, похожий на треск ломающихся костей. Питер отшатнулся, с ужасом глядя на свою руку. Массивная хромированная ручка, шедевр дизайнерской мысли, была смята в бесформенный, уродливый комок металла, словно её не в руке сжали, а раздавил в тисках промышленный пресс. Он разжал онемевшие пальцы, и искорёженная ручка с глухим, обвиняющим стуком упала на идеальный паркет, оставив на нём вмятину. Он смотрел на свою ладонь, не чувствуя ничего, кроме странного, пульсирующего жара в мышцах предплечья, будто под кожей раскалялась лава. Это была не та знакомая, послушная сила, что позволяла ему изящно взлетать между небоскрёбами, чувствуя каждый импульс, каждое движение. Это было что-то грубое, животное, первобытное. Слепая вспышка ярости, вырвавшаяся наружу. Эхо от сокрушительных ударов, наносимых в том мире по чужим челюстям, от давления, которым он ломал хребеты монстрам. Питер, пытаясь успокоить дрожь в ногах, подошёл к стене, пытаясь опереться на неё ладонью, чтобы просто перевести дух. Лёгкое, почти неосознанное движение — и его кончики пальцев с отвратительным хрустом вдавились в прочный гипсокартон, оставив после себя не отпечатки, а глубокие вмятины и паутину трещин, расходящихся во все стороны. Он отдернул руку, как от огня, с ужасом глядя на следы своего прикосновения. Его собственное тело превращалось в неуправляемое оружие, непредсказуемое и опасное. Сила возвращалась, да. Но это была не его сила. Это была сила того, кем он стал там, — безжалостного воина, для которого нежность была слабостью, а грубая мощь — единственным языком. Именно в этот момент, глядя на свои руки-разрушители, отчаянная, почти безумная идея созрела в нём окончательно, кристаллизовавшись в твёрдое решение. Ему нужен был якорь. Что-то осязаемое, реальное, что намертво связывало бы его с Питером Паркером, а не с марионеткой по имени Себастьян. Ему нужно было домой. Не в эту позолоченную тюрьму, а в то единственное место, где он когда-то был по-настоящему собой.

***

Глубокой ночью, когда город затихал, погружаясь в дрёму, он, словно тень, выскользнул из пентхауса. Его новое, грубое могущество позволяло ему передвигаться по крышам с пугающей, неестественной скоростью, но без привычной, соколиной грации Паука. Он не летел; он проламывал себе путь, его прыжки были короче, жёстче, а приземления — тяжелее. Он оставлял за собой следы — вмятины на вентиляционных решётках, согнутые элементы пожарных лестниц. Это было движение бури, а не танца. И вот он стоял напротив, в тени напротив своего старого дома в Квинсе. Знакомый фасад, облупившаяся краска, пожарная лестница... Окна его квартиры были тёмными, слепыми, а на двери, словно шрам, красовалась жёлтая, потрёпанная временем и непогодой полоса полицейской печати. Сердце сжалось от острой, почти физической боли, тоски по тому, что было навсегда утрачено. Он бесшумно, как призрак, проскользнул внутрь через приоткрытое окно в ванной, которое Мэй вечно забывала закрыть наглухо. Воздух в квартире был спёртым, густым и пахнул пылью, затхлостью и забвением. Всё было так, как будто жизнь здесь остановилась в один миг, застигнутая врасплох. На столе в гостиной всё ещё лежала стопка недоделанных домашних заданий, рядом — засохшая ручка. На кухне — одинокая чашка в раковине, которую так и не помыли в тот роковой день. Но поверх этого родного, такого живого хаоса лежал тонкий, неумолимый слой чужеродного — серая плёнка пыли на всех поверхностях, гнетущее ощущение пустоты и тишины, в которой уже не звучал смех. Он прошёл в свою комнату. Кровать была заправлена с неестественной аккуратностью, словно её готовили для музея. Его вещи были разбросаны в том самом милом, творческом беспорядке, который так выводил из себя тётю Мэй и который сейчас казался ему самым дорогим сокровищем. Он провёл рукой по поверхности старого письменного стола, оставляя на пыльном лакированном дереве чистую, широкую полосу. Здесь, среди этих стен, пропахших его детством, его мечтами, его ошибками, он был реальным. Здесь он был собой. И тогда, как озарение, его пронзила память. Слова, брошенные когда-то в шутку, сквозь привычную браваду, но с отцовской заботой, спрятанной глубоко внутри. «На, прилепи это куда-нибудь. На случай, если попадёшь в настоящую переделку и тебе понадобится старый добрый ЖАРВИС, а не эта скрипучая новинка Карен». Сердце его заколотилось. Он опустился на колени, ощущая под собой знакомый скрип половиц. Его пальцы, те самые, что только что крушили металл и гипс, теперь с трепетной осторожностью провели по шершавой, нелакированной нижней стороне стола. Дерево было тёплым, живым, знакомым до боли. И вот он — нашёл. Крошечный, почти плоский, не больше ногтя, жучок, закреплённый на маленьком, но мощном магните. Пыльный, неприметный, забытый. Капсула времени из его прошлой жизни. Послание от самого себя. Питер сорвал его, и крошечный металлический предмет обжёг ему кожу ладони, будто раскалённый уголёк надежды. Это не была иллюзия, не вбитое извне воспоминание. Это было реально. Осязаемо. Это неоспоримо доказывало, что его жизнь здесь, с Тони, с Мэй, с дядей Беном, со всеми её радостями и горестями — не была сном или вымыслом. Внезапно, словно вспышка яркого света в тёмной комнате, в его голове возник образ — тётя Мэй, смеющаяся своим звонким смехом, заворачивала ему в фольгу его любимый бутерброд с арахисовым маслом и желе. А дядя Бен... он попытался вспомнить его голос, низкий и спокойный, его главный, выстраданный урок... «С большой силой приходит... приходит...» Он не мог вспомнить. Слова, когда-то бывшие сутью его существа, ускользали, как вода сквозь пальцы, уносимые тёмной рекой чужой ярости и боли. Оставалась лишь пустота и смутное ощущение чего-то безвозвратно утраченного.

***

Спустя несколько дней по Нью-Йорку, словно ядовитый туман, поползли странные, тревожные слухи. Сначала их принимали за бред сумасшедших или отчаянные попытки городского фольклора вернуть к жизни погибшего героя. Но потом появились видео. Сначала мутные, снятые на телефоны дрожащими руками, потом — всё более четкие, с камер наблюдения, запечатлевшие кошмар, который постепенно становился реальностью.

Человек-паук вернулся.

Но это был не тот Человек-паук. Тот, прежний, парил между небоскрёбами с изящными, почти балетными пируэтами, сыпал незамысловатыми шутками, пытаясь скрыть собственный страх, и аккуратно, с почти хирургической точностью, обезвреживал преступников липкой паутиной, не причиняя им серьезного вреда. Этот... этот был его тёмным отражением, кривым зеркалом. Он не летал — он рушился с крыш, как камень, резко и безжалостно. Его движения были лишены грации, лишь резкая, пугающая эффективность. Его паутина не просто обездвиживала — она с такой свирепой силой пришпиливала грабителей к кирпичным стенам и асфальту, что те вскрикивали от боли, а на их одежде и коже оставались кровавые ссадины. Однажды вечером группа отчаянных бандитов, вооружённых автоматическим оружием, попыталась взять его в кольцо. Старый Паук стал бы уворачиваться, запутывать, нейтрализовывать. Этот — пошёл в лобовую атаку. Он не уклонялся от выстрелов, а буквально проламывался сквозь них, его удары были не быстрыми тычками, а короткими, сокрушительными движениями, ломающими кости и превращающими стволы автоматов в бесформенный металлолом. Очевидцы, затаив дыхание за стеклами окон, в ужасе говорили, что не слышали от него ни одной шутки, ни одного знакомого ёрничания. Только тяжёлое, злое, почти животное дыхание, доносящееся сквозь маску, и иногда короткое, отрывистое, как удар хлыста: «Лежать. Не двигаться». Город замер в недоумении, смятении и страхе. Это был кошмар наяву, надругательство над памятью. Их герой, их паучок, их Питер Паркер был мёртв. Все видели его похороны, все скорбели, все принесли цветы к его мемориалу. Кто этот призрак в его костюме? Жестокий самозванец? Бездушный клон? Или... но нет, сама мысль была кощунственной и невозможной. Это не мог быть он. Новости, как лесной пожар, быстро дошли до Башни Мстителей.

***

Башня Мстителей. Стерильный, залитый холодным светом командный центр, обычно наполненный спокойной уверенностью, сегодня вибрировал от напряженного молчания. За массивным стеклянным столом, в котором, как насмешка, отражались их озабоченные лица, собрались Сокол, Роуди, Брюс Бэннер и Тони Старк. В воздухе пахло остывшим кофе и тревогой. На огромном, во всю стену, голографическом экране зацикленно проигрывались самые откровенные кадры, собранные с уличных камер: тёмная, почти зловещая фигура в красно-синем костюме, цвета которого казались теперь более тусклыми и грязными, с пугающей, отточенной жестокостью расправлялась с очередной бандой. Не было ни грации, ни жалости — лишь холодный, механистический разгром. — Кто этот парень? — Сэм Уилсон скрестил руки на груди, его обычно доброжелательное лицо было искажено гримасой неприятия. — И что, чёрт возьми, он делает в костюме Питера? Это какое-то больное надругательство. — Стиль... кардинально другой, — заметил Роуди, внимательно изучая запись, его палец указывал на траекторию движения. — Слишком агрессивно. Слишком грубо. Каждое движение рассчитано на максимальный урон. Питер никогда... он никогда так не мог. — Это не он, — резко, почти рыча, оборвал её Тони. Он стоял, прислонившись к стене, в стороне от всех, отвернувшись от экрана, будто не в силах выносить это зрелище. Его плечи были напряжены. — Питер мёртв. Я... я видел его тело. Я держал его на руках. Это не он. — Мы все это знаем, Тони, — мягко, как будто разговаривая с раненым зверем, сказал Брюс, снимая очки и протирая переносицу. — Но костюм... биомеханика движений, несмотря на всю их жестокость... это не случайное совпадение. Он обладает схожей силой, схожей манерой передвижения. Это требует изучения. — Я сказал, это не он! — Старк резко повернулся, и все присутствующие увидели запавшие, тёмные глаза и резкие, напряжённые черты его лица, на котором застыла маска невыразимой боли и гнева. — Это какой-то... ублюдок, который нашёл его старые чертежи. Или использовал технологию, которая имитирует способности. Неважно кто. Это не Питер. — Тони, мы должны проверить, — настаивал Сэм, его голос стал твёрже. — Если это кто-то, кто унаследовал его силы, или, что хуже, кто-то, кто хочет использовать его образ для тёмных дел... мы не можем просто закрыть на это глаза. Люди напуганы. Они не понимают, что происходит. — А я и не собираюсь игнорировать это! — Тони с силой ударил кулаком по стеклянной поверхности стола, отчего та задрожала. — Я проверю. Лично. До последнего винтика. У меня есть... кое-какие подозрения. Все взгляды, словно по команде, устремились на него. В комнате повисла тишина, полная ожидания. — Какие подозрения? — спросил Роуди, отодвигая планшет. Тони заколебался. Его взгляд, обычно такой острый и уверенный, снова упёрся в сияющий пол, будто ища там ответы. Он глубоко вздохнул, прежде чем заставить себя говорить. — На том благотворительном аукционе... я видел парня. Сына Роджера Тоуна, того самого стального магната. Себастьян Тоун. Он... — Старк сглотнул, его горло сжалось. — Он был вылитый Питер. Тот же рост, те же черты... почти близнец. Но это был не он. Это был кто-то другой. Холодный. Надменный. В комнате повисло изумлённое, тяжёлое молчание. Сэм медленно выдохнул. Брюс нахмурился. — Ты думаешь, есть связь? — наконец спросил Брюс, нарушая тишину. — Между этим... двойником Тоуном и тем, кто в костюме? Ты думаешь, это он? — Не знаю, — честно, почти устало признался Тони. Его голос снова стал тихим и надтреснутым. — Но это слишком много совпадений, Брюс. Слишком скоро после... после всего. Я пробью всё, что можно, по этому Себастьяну Тоуну. Каждую его медицинскую карту, каждую школьную оценку, каждую покупку. А вы... — он кивнул на замерший экран, где тёмная фигура в красно-синем снова и снова наносила удар, — найдите этого «Паука». Поговорите с ним. Узнайте, кто он, чего хочет. И если он... — голос Тони дрогнул, но он заставил себя закончить, и в его словах зазвенела сталь, — если он угрожает памяти Питера, порочит его наследие... разберитесь с ним. Это была не просто просьба лидера команды. Это был сырой приказ отца, защищающего наследие своего сына. Ценой чего бы то ни стало.

***

Миссия «Паука» в тот вечер была прервана. Он только что сорвал ограбление инкассаторской машины, и его «методы» оставили двоих из троих грабителей с вывихнутыми плечами. Он стоял на крыше, глядя на сиреневый от огней город, когда сзади раздался знакомый гул репульсоров. Он не обернулся. Сокол и Роуди приземлились перед ним. Сэм снял шлем, его лицо выражало смесь озабоченности и недоверия. — Эй, парень, — начал он осторожно. — Мы хотим поговорить. «Паук» медленно повернул к ним голову. Белые линзы его маски были непроницаемы. — О чём? — его голос, искажённый встроенным модулятором, прозвучал низко и безразлично. Ни тени былого волнения от встречи с кумирами. — О том, что ты делаешь. И о том, кто ты, — сказал Роуди, шагнув вперёд. — Этот костюм... он принадлежал нашему другу. Он погиб. — Я знаю, — коротко бросил «Паук». — Тогда что это значит? — Сэм развёл руками. — Почему ты здесь? И почему ты... так жесток? Жестокий. Слово повисло в воздухе. «Паук» издал короткий, похожий на рычание звук. — Мир жесток. Ваш друг был слишком мягок для него. Смотрите, что с ним случилось. Сэм и Роуди переглянулись. Это было не просто шокирующе. Это было кощунственно. — Питер Паркер был героем, — твёрдо сказал Сэм. — Он был лучше нас всех. И мы не позволим никому порочить его память. Белые линзы сузились. — Его память? — голос «Паука» стал ещё холоднее. — Память — это роскошь для живых. А для мёртвых — это якорь. Я здесь не для памяти. Я здесь, чтобы наводить порядок. Моими методами. Он резко развернулся, готовясь уйти. — Стой! — крикнул Роуди. — Мы не закончили! — Я — закончил, — бросил он через плечо. И, прежде чем они успели среагировать, он спрыгнул с крыши, не используя паутину, а просто рухнув вниз, как камень, и в последний момент резко затормозив, чтобы исчезнуть в тени соседнего небоскрёба. Сэм и Роуди остались стоять в гнетущем молчании. — Это не он, — наконец тихо сказал Сэм. — Это... это что-то другое. Что-то чёрное. Роудс лишь кивнул, глядя в пустоту, где только что исчезла тень их друга. Он думал о Тони и его «подозрениях». Звенья начинали сходиться, складываясь в ужасающую картину.

***

Тем временем, Питер-Себастьян вернулся в пентхаус. Адреналин от столкновения с Мстителями ещё бушевал в крови. Он чувствовал их осуждение, их страх. И это... придавало ему сил. Это была сила врага, а не друзей. Но Бек ждал его в гостиной. Он не спал. Он сидел в кресле, в темноте, и в его руке мерцал экран планшета. На экране была не только запись его визита в Квинс, но и свежие кадры с новостей о «жестоком Пауке». — Две прогулки по старым местам за вечер, Себастьян? — голос Бека был тихим, почти ласковым, и от этого становилось только страшнее. — И одна из них в таком... вызывающем наряде. Очень сентиментально. И очень, очень глупо. Питер попытался что-то сказать, но слова застряли в горле. В виске ударила знакомая, адская боль, но на этот раз она была в тысячу раз сильнее. Он рухнул на колени, вцепившись руками в голову. Это было не просто предупреждение. Это была казнь. — Кажется, ты забыл, кто ты. — Бек встал и медленно подошёл к нему. — Забыл, кому обязан своим вторым рождением. Позволь мне напомнить. Боль стала невыносимой. Белый шум заполонил сознание. И в этом шуме начали вспыхивать и гаснуть образы. Тётя Мэй, улыбающаяся ему с портрета на стене... её лицо начало расплываться, таять, как фотография под дождём. Дядя Бен, говорящий ему что-то важное... его голос становился всё тише, пока не превратился в неслышный шёпот, а потом и вовсе в тишину. Он пытался ухватиться за них, кричать, но боль стирала всё. Вместо них накатывали другие картины: окровавленный меч в его руке, леденящий взгляд Геральда, падающее тело Инриха и пьянящее чувство власти, абсолютного контроля. Боль внезапно отступила, оставив его лежать на холодном полу, без сил, почти без мыслей. Он тяжело дышал, и в его памяти осталась лишь пустота на месте тех, кого он любил, и всепоглощающая, знакомая ярость того другого мира. Бек наклонился над ним. — Теперь ты помнишь? — прошептал он. — Ты — орудие. Ты — месть. Всё остальное — слабость. А слабость должна быть выжжена. Питер лежал неподвижно, глядя в потолок. Где-то под рубашкой жёг кожу крошечный жучок — последняя ниточка к тому, кем он был. Но дотянуться до неё сквозь пелену боли и навязанной ненависти становилось всё труднее. Эхо прошлого становилось всё тише, заглушаемое рёвом ярости из другого мира. И теперь, после встречи с Мстителями, он чувствовал себя ещё более одиноким и отчуждённым. Он был призраком, сражающимся с другими призраками.