Другой

Эхо его прошлой жизни — тёплые голоса, знакомые улыбки — становилось всё тише, приглушённое настойчивым, оглушительным рёвом ярости из того, другого мира. Он не был ни Питером, ни Себастьяном. Он был призраком, заточённым в теле марионетки, сражающимся с другими призраками. Именно в этом состоянии — сломленном, раздробленном и отчаянно пытающемся собрать осколки в подобие целого — его и вытолкнули в школу на следующее утро. Голова гудела, веки наливались свинцом, а в мышцах плеч и спины ощущалась тупая, ноющая боль, будто он и вправду всю ночь таскал камни или сражался с теневыми хищниками. «Нормализация, Себастьян, — голос Бека в лимузине звучал как скрежет стали по стеклу, каждый звук вонзался в воспалённое сознание. — Наследники не прячутся в своих берлогах. Они идут в люди. И ты будешь идти, пока не забудешь, что когда-то мог чего-то бояться. Пока твой страх не перестанет быть помехой». Мидтаунская школа наук и технологий встретила его не светом и радостью, а гулким эхом знакомых до боли голосов, которые отдавались в его висках пульсирующей болью. Каждый скрип двери, каждый взрыв смеха в коридоре был подобен удару хлыста по обнажённым нервам. Он изо всех сил впился в роль — натянул на себя, как неуклюжий панцирь, образ надменного, слегка отстранённого аристократа, Себастьяна Тоуна, «недавно перенёсшего тяжёлую болезнь». Эта легенда должна была объяснить его землистую бледность, непроизвольную дрожь в пальцах и резкие, нервные вздрагивания от громких звуков. Но под этой показной холодностью бушевал настоящий хаос, клокочущий котёл из обрывков прошлого. Его преследовали не воспоминания, а призрачные ощущения, прорывающиеся сквозь тонкую плёнку реальности. Резкий запах гари и влажной, потревоженной земли вдруг накрывал знакомый аромат чистящих средств. В ладони, сжимающей ручку, вдруг возникала леденящая тяжесть самодельного кинжала с шершавой рукоятью. На языке, прикушенном от напряжения, проступал солоноватый, металлический привкус крови и страха. Эти вспышки приходили без предупреждения, заставляя его замирать на полпути, цепенеть, пока мир не возвращался к нему резким, болезненным щелчком, оставляя после себя лишь головную боль и сжимающийся комок тоски в горле. И повсюду, словно тени из зазеркалья, были они. Одноклассники. Призраки его прошлой жизни. Особенно Флэш Томпсон, чья новая, натянутая доброжелательность резала слух и душу куда больнее, чем старые, прямолинейные насмешки. Питер видел, как тот пялится на него с голодной, виноватой надеждой в глазах. «Смотрите, — словно кричал его взгляд, — новая версия. Новая модель. Может, эту не постигнет та же ужасная участь. Может, этот не умрёт». И Флэш, конечно, попытался. Подошёл на перемене, с неловкой, вымученной ухмылкой, заговорил о каком-то благотворительном вечере «Новая Волна» и о том, как «круто, что такой парень, как ты, снизошёл до нас, простых смертных». А потом, понизив голос до доверительного шёпота, добавил удар ниже пояса: «Знаешь, ты чертовски похож на одного парня. Он… он был настоящим героем». Ярость вспыхнула в Питере мгновенно, бесконтрольно, как пожар в сухом лесу. Это была не праведная обида, не горькая обида — это было холодное, ядовитое негодование закалённого воина, чьи настоящие, выстраданные в боях подвиги и жертвы пытались обесценить этими слюнявыми, наивными вздохами о каком-то мифическом «герое». — Я не интересуюсь городскими легендами, Томпсон, — его собственный голос прозвучал тихо, обжигающе-вежливо и чужеродно, будто из соседней комнаты. — И, поверь, мне не нужны новые друзья. Сделай одолжение и просто держись от меня подальше. Он видел, как дрогнуло, погасло лицо Флэша, и в глубине души, в том тёмном уголке, что всё больше захватывал контроль, шевельнулось мимолётное, гадливое удовлетворение. Урок Геральда усваивался слишком хорошо: «Ударь первым. Унизь, пока не унизили тебя». Но настоящий, оголённый до нерва ад начался на уроке физики. Казалось, сама вселенная издевалась над ним, подсовывая в качестве орудия пытки самого мистера Харрингтона — того самого, вечно растерянного и нелепого, чей голос и в прежней жизни был фоном для его снов о великих открытиях. Учитель бормотал о законах Ньютона, о сухих, бездушных формулах, описывающих мир, который для Питера перестал существовать, расколовшись на «до» и «после». «…и именно импульс, — голос Харрингтона приобрёл на мгновение задумчивые нотки, — объясняет, почему падающее тело неумолимо набирает скорость…» Слово «падающее» прозвучало не как термин, а как приговор. Как спусковой крючок. Мир поплыл, закружился, растворился красками. Оглушительный звон в ушах, будто от разорвавшейся рядом гранаты, мгновенно вытеснил всё — и бормотание учителя, и шорох ручек, и собственное дыхание. Парта под ним исчезла. Он больше не сидел. Он падал. Ветер выл, рвал его одежду, забирался в лёгкие ледяными когтями. Небо было голубым. Адреналин, острый и пьянящий яд, смешивался с животным, всепоглощающим ужасом небытия. И он чувствовал это — чёткий, неумолимый, предательский ТОЛЧОК в спину. Не метафорический, а физический, грубый. Рука, одетая в холодный, чужой, отполированный до зеркального блеска металл, с непререкаемой силой отбрасывала его в пустоту. Предательство, острое, как отточенное лезвие, пронзило его душу раньше, чем сознание успело осознать сам факт падения. ГРО-О-ОХОТ! Оглушительный, сухой звук вернул его в реальность с такой силой, что он чуть не потерял сознание. Весь класс, как один организм, застыл, уставившись на него. Он не помнил, как вскочил. Он стоял, отбросив стул, который теперь лежал на боку в нескольких метрах. Его собственная правая рука была сжата в кулак так, что костяшки побелели от напряжения, а в мышцах предплечья горел огонь. На полу, у его ног, лежал его учебник по физике, упавший со стола с грохотом, который в гробовой тишине прозвучал как пушечный выстрел. — С-себастьян? — пролепетал Харрингтон, и его голос дрожал. — Ты… с тобой всё в порядке? Ты… побледнел. Он не мог вымолвить ни слова. Воздух не попадал в лёгкие, будто его горло сдавила та самая металлическая перчатка. Перед глазами проплывали испуганные, недоумённые, шокированные лица. Они смотрели на него не как на чудака, а как на сумасшедшего. Как на нечто чужеродное и опасное. И, возможно, они были правы. Возможно, он и был сумасшедшим. Единственным здравомыслящим в мире, который сам сошёл с ума. Не говоря ни слова, не в силах издать ни звука, он, пошатываясь, как пьяный, ринулся к выходу, зажимая ладонью рот, чувствуя, как кислый, жёлчный комок подкатывает к самому горлу. Он не мог позволить себе вырвать прямо здесь, на глазах у всех этих призраков, на этом кладбище своей прошлой жизни. Ему нужно было бежать. Скрыться. Исчезнуть. Он, почти не видя дороги, шарахнулся в ближайшую мужскую уборную, с силой толкнул дверь первой же кабинки и, едва успев щёлкнуть защёлкой, рухнул на колени перед унитазом. Только тут, в тесной, душной клетке, пахнущей хлоркой, сыростью и чужим потом, его накрыло по-настоящему. Волна тошноны подкатила неумолимо, стремительно, смывая последние остатки самоконтроля. Он едва успел наклониться, как желудок судорожно вывернуло наизнанку. Его рвало — не остатками завтрака, а чем-то жёлчным, горьким, адреналиновым отбором страха, ярости и бессилия. Он трясся всем телом, упираясь лбом в леденяще-холодную пластмассу сиденья, и слушал собственные хриплые, надрывные всхлипы, смешивающиеся с шумом воды. Это был не плач, а сухой, болезненный спазм измученной души. Когда спазмы, наконец, отпустили, он, совершенно обессиленный, физически и морально разбитый, выполз наружу и, цепляясь за стену, подошёл к раковине. В зеркале на него смотрело не его отражение. Это было лицо незнакомца — мертвенно-бледное, осунувшееся, с лихорадочным блеском в запавших глазах, в которых плескалась одна лишь голая, животная паника. Он с силой, почти вырвав его, дёрнул кран и, зачерпнув ладонями ледяную, почти ледяную воду, принялся умываться, с ожесточением смывая с губ остатки рвоты и солёный привкус проступивших слёз. Вода обжигала холодом, вызывая мурашки по коже, но он не останавливался, втирая её в лицо снова и снова, пока кожа не онемела, а дрожь в руках не поутихла, сменившись тяжёлой, свинцовой усталостью. «Соберись, — прошипел он себе, и в его голове прозвучал не его голос, а скрежещущий, безжалостный бас Геральда. — Они все этого ждут. Они хотят увидеть твоё падение. Не дай им этого зрелища. Не доставь им этого удовольствия». Сгорбившись, он вытер лицо мокрым рукавом дорогой, безупречной рубашки, оставив на тонкой ткани неопрятное мокрое пятно, и, сделав глубокий, прерывистый вдох, толкнул дверь, чтобы выйти обратно в коридор — на свою линию фронта. И замер. Сердце на мгновение замерло в груди, а потом рванулось в бешеной, неистовой пляске. В полумраке пустого, безжизненного коридора, в самой его гуще, где сходились тени, прислонившись к стене в изысканно-небрежной позе, его ждал Бек. Он был воплощением безупречного спокойствия, словно высеченный из льда. Его дорогой костюм сидел безукоризненно, а на губах играла та самая, отточенная до автоматизма, легкая и совершенно безразличная улыбка, за которой скрывалась бездна презрения. Казалось, он не просто ждал, а наблюдал за экспериментом, исход которого был ему заранее известен. — Неплохая попытка, Себастьян, — произнёс Бек. Его тихий, бархатный голос, казалось, не нарушал тишину, а вплетался в неё, становясь её частью, и от этого каждое слово звучало оглушительно громко. Он сделал крошечную паузу, давая ядовитым словам просочиться в самое сознание. — Попытка сбежать. Очиститься. Ты даже вспотел, стараясь смыть с себя прошлое. Трогательно. Но наивно. Вся эта вода... она бесполезна. Грязь, которую ты пытаешься смыть, не снаружи. Она въелась в тебя. Она внутри. В каждой клеточке. В каждой мысли. Питер не ответил. Он не мог. Слова застряли в пересохшем горле комом. Он просто стоял, ощущая, как по спине медленно, неумолимо, словно ледяная вода, расползается знакомый, леденящий ужас. Он был пойман. Снова. Как кролик в свете фар. И хуже всего было то, что Бек, казалось, получал от этого какое-то извращенное удовольствие. — Не волнуйся, — продолжил Бек, его голос внезапно стал мягким, почти отеческим, что прозвучало еще более зловеще. Он изящным, плавным жестом, полным показного великодушия, указал в сторону выхода. — Я не стану устраивать сцену. Не в моих правилах. Твой «отец» уже проинформирован и, разумеется, выражает глубокую озабоченность. Он прислал за тобой машину. Твоё присутствие здесь, в этих стенах... сочли... преждевременным. — Он снова сделал паузу, наслаждаясь моментом, и его взгляд скользнул по бледному, осунувшемуся лицу Питера. — Учитывая твое... нездоровье. Поехали. Нам есть о чём поговорить. Много о чём. И Питер, не в силах издать ни звука, с опущенной, будто тяжелой свинцовой головой, безвольно поплелся за ним. Его ноги стали ватными, каждый шаг давался с невероятным усилием. Он шел, не видя дороги, прочь из школы, прочь от призраков своего прошлого, которые теперь, казалось, смотрели ему вслед не с сожалением, а с насмешкой. Он чувствовал себя не солдатом, не мстителем, а побитой собакой, которую волокут на поводке обратно в конуру. Битва за его разум, за его душу, была проиграна с унизительной легкостью, даже не успев по-настоящему начаться. И в глубине души он с ужасом понимал, что с каждым таким поражением сражаться становится все труднее.