Другой

Ночные кошмары Питера перестали быть смутными тенями. Теперь они обрели плоть, голоса и запах. Он не просто метался в постели, отбиваясь от невидимых врагoв — в его сознании вновь и вновь разворачивались битвы того мира. И теперь, пробуждаясь с сорванным криком, он ещё несколько минут чувствовал не отвращение, а пьянящее, тёмное удовлетворение от победы. От демонстрации силы. Это чувство пугало его куда больше, чем любой монстр. В школе его состояние было откровенно паршивым. Голова гудела, тело ломило, будто после настоящего боя, а не ночного кошмара. На уроке физкультуры, где они должны были выполнять силовые упражнения с гирями, он чувствовал себя истощённым. Мышцы горели, дыхание сбивалось. Учитель, человек без особой проницательности, принял его бледность и пот на висках за лень. — Давай, Тоун, соберись! — крикнул он. — Ты же не хочешь, чтобы все думали, что сын миллиардера не может поднять железо? И тогда что-то щёлкнуло. Мир снова поплыл, но на этот раз иначе — не в панику, а в странное, отстранённое спокойствие. Слабость как рукой сняло. Его тело, привыкшее в другом мире поднимать камни и брёвна, куда более тяжёлые, чем эти жалкие гири, сработало на автопилоте. Он взял снаряд, который до этого едва мог оторвать от пола, и выполнил подход с такой неестественной, пугающей лёгкостью и идеальной техникой, что у учителя отвисла челюсть. Это была не грация спортсмена, а эффективность машины для убийства. — Эй, Себ, — подошёл Флэш, его глаза блестели от неподдельного восхищения и назойливого любопытства. — Это как у того парня… у Паучка. Та же неестественная сила. Ты фанат, да? Тоже тренируешься, чтобы быть как он? Ярость, всегда тлеющая под кожей, вспыхнула. Эти постоянные сравнения, это пристальное внимание… — Я не фанат, Томпсон, — сквозь зубы процедил Питер, отходя от снарядов. — И перестань ты ко мне приставать с этим своим героем. Но Флэш, словно мотылёк, летящий на огонь, не отставал даже после уроков. Он болтал о новых видео с «жестоким Пауком», о том, как все в шоке, и что, может, у героя просто был плохой день. Каждое слово было иглой, вонзающейся в воспалённое сознание Питера. Питер игнорировал его, ускоряя шаг, пытаясь заглушить внутренний гул. И именно в этот момент его взгляд, острый и привыкший выискивать угрозы, выхватил из полумрака сцену у глухой стены. Трое парней из старших классов, с мутными, ничего не выражающими глазами и неестественной напряжённостью в позах будто под наркотой, прижали к грубому кирпичу тщедушного десятиклассника. Тот, белый как мел, беспомощно вжимался в стену, зажав в дрожащих пальцах потрёпанный кошелёк. — Давай же, ботаник, не тяни время! — сипло цокал один из них, тыча пальцем ему в грудь. Мысли Питера остановились. Логика отключилась. Сознание Себастьяна Тоуна испарилось, уступив место чистому, отточенному в тысячах стычек инстинкту. Он не думал. Не рассчитывал. Он среагировал. Это не был изящный бросок с шуткой на устах. Это была молниеносная, яростная атака. Самый крупный из громил, почуяв движение, обернулся с тупой, замедленной ухмылкой. Рука Питера метнулась вперёд — не для удара, а для захвата. Он взял его руку так, как берут инструмент — уверенно, без усилия. И с коротким, сухим, оглушительно громким в тишине переулка ХРУСТОМ вывернул кисть и запястье под невозможным, противоестественным углом. Крик, пронзительный, полный животного ужаса и невыносимой боли, разорвал воздух. Двое других отпрыгнули, как ошпаренные, их глаза, широко раскрытые, выражали чистый, немой страх. Сам громила рухнул на колени, хватаясь здоровой рукой за свою безжизненно повисшую, уже начинавшую синеть конечность. Питер стоял над ним, не двигаясь, его дыхание было спокойным и ровным. На его костяшках краснела ссадина, сочилась крошечная капля его собственной крови — след трения о грубую ткань куртки нападавшего. Он смотрел на результат своей работы с тем же отстранённым, холодным безразличием, с каким окидывал взглядом поверженного зверя в том мире. И в его голове, ясно и чётко, прозвучал голос. Не его собственный. Голос Геральда. Эхо, вписанное в саму ткань его сознания. «Эффективно. Без лишних движений. Не тратишь силы на тех, кто уже не опасен. Ты учишься.» Флэш стоял в нескольких шагах, его лицо было маской абсолютного, неподдельного шока. Челюсть отвисла, в глазах читался ужас и непонимание. — С-себастьян… — только и смог он выдохнуть, и его голос дрогнул. — Что ты... что ты натворил? Питер не удостоил его ответом. Его взгляд скользнул по своей окровавленной костяшке. Он медленно поднял руку и коснулся языка кончиками пальцев, почувствовав солёный, металлический привкус собственной крови. Этот вкус был странно... знакомым. Ожидаемым. А из-за угла, прикрытый тенью пожарной лестницы, кто-то опустил свой смартфон, на экране которого только что закончилась запись.       Питер вошёл в пустую мужскую уборную на первом этаже и подошёл к раковине. Он включил воду и подставил под ледяную струю свою руку, смывая с костяшек тонкую, алую полоску.              Ледяная вода обжигала кожу. Но не из школьного крана. Он стоял на коленях у ручья в том мире, его руки были по локоть в липкой, тёмной, почти чёрной крови. Она медленно стекала с его кожи, окрашивая воду в ржавые разводы. И в его сознании, гулким эхом, звучал голос Геральда, не имеющего ни лица, ни тела — лишь суть, лишь идея:              «Вода смоет кровь. Но не смоет решимость. Ты сделал то, что должен был. Ты выжил. В этом мире, Питер, иное — слабость. А слабость смердит хуже, чем кровь.»              Два потока воды — тёплый из крана и ледяной из ручья — смешались. Две крови — его алая и чужая, тёмная — слились воедино в его восприятии. Он вздрогнул, отшатнувшись от раковины, и в ужасе уставился на свои чистые ладони. Грань между тем, кто он здесь, и тем, кем он был ТАМ, окончательно расплылась. Голос Геральда звучал в нём яснее, чем шёпот собственной души.              Именно в этот момент дверь распахнулась, и взволнованный завхоз, запыхавшись, сообщил, что директор требует его к себе. Немедленно.        Дверь в кабинет директора была для Питера тяжелее свинцовых ворот в крепости Геральда. Он толкнул её, и его обдало волной спёртого, напряжённого воздуха, пахнущего дорогими духами, потом и яростью. Кабинет казался театральной сценой, залитой неестественно ярким светом. За массивным столом из красного дерева сидел директор, и его обычно невозмутимое лицо было испещрено морщинами беспокойства. Но главные действующие лица располагались напротив. На одном из стульев, буквально раздуваясь от негодования, сидела та самая женщина. Её лицо было пунцовым, кулаки сжимали дорогую сумку так, что костяшки побелели. Рядом с ней, в позе полного и спокойного владения ситуацией, восседал Квентин Бек. Он был островком ледяного безразличия в эпицентре этого эмоционального урагана. — Вот он! Пацюк кровожадный! — взревела женщина, едва Питер переступил порог. Она вскочила, тыча в него дрожащим пальцем. — Смотрите на него! Спокойный, как удав! Моему Антону руку сломал, а сам хоть бы что! Садист! — Миссис Орлова, прошу вас, успокойтесь, — попытался вставить слово директор, но его голос утонул в её визге. — Успокоюсь?! Когда моего мальчика искалечили?! Да я вас всех по судам затаскаю! Это покушение! Я требую, чтобы этого урода немедленно исключили! Именно в этот момент Бек, не меняя позы, поднял руку. Невысоко, всего лишь на сантиметр, но этого жеста хватило, чтобы женщина на секунду захлебнулась собственной яростью. В кабинете воцарилась звенящая тишина. — Дорогая миссис Орлова, — начал Бек, его голос был тихим, почти ласковым, но каждое слово было отточенным клинком. — Прежде чем говорить об исключении, давайте говорить о фактах. Ваш «мальчик», как вы его называете, семнадцати лет от роду, вместе с двумя своими друзьями, был застигнут при откровенном вымогательстве и нападении на несовершеннолетнего. Весь инцидент, к счастью, попал на видео. — Он сделал театральную паузу, давая этим словам повиснуть в воздухе. — И если уж на то пошло, то мой подопечный, Себастьян, проявил… гражданскую сознательность. Он защитил слабого. Пусть и несколько… избыточно энергично. Но разве не этому вы учите своего сына? Защищать тех, кто слабее? — Он сломал ему руку! — выкрикнула она, но в её голосе уже послышались нотки отчаяния и страха. Страха перед холодной логикой Бека. — Перелом лучевой кости, — поправил её Бек, с лёгкой усмешкой. — В больнице уже наложили гипс. Он поправится. А вот судимость за рэкет и нападение… это, знаете ли, пятно на всю жизнь. Ваш муж, я уверен, будучи владельцем строительной компании, оценит все риски для репутации семьи. Он произнёс это так, будто обсуждал погоду, но в воздухе явственно запахло угрозой. Бек не просто защищал Питера — он контратаковал, безжалостно и точно, зная, куда бить. В этот момент его взгляд наконец упал на Питера, стоящего у двери. И в этих глазах не было ни упрёка, ни гнева. Было лишь холодное, оценивающее удовлетворение. Удовлетворение охотника, чья собака загнала дичь. — Себастьян, — обратился он к нему, и его голос снова стал «отеческим». — Войди. И закрой дверь. Питер механически выполнил приказ. Он чувствовал себя не участником разговора, а вещью, экспонатом, который вынесли на всеобщее обозрение. — Теперь, — Бек перевёл взгляд на миссис Орлову, — я предлагаю нам всем успокоиться и подумать здраво. Мы, разумеется, оплатим все медицинские счета вашего сына. И… оформим всё как несчастный случай во время драки между одноклассниками. Никаких заявлений в полицию. Никаких исключений. Ваш сын избежит тюрьмы, а моя семья избежит… ненужного внимания прессы. Я считаю, это более чем щедрое предложение. Женщина смотрела на него, и ярость в её глазах медленно угасала, сменяясь осознанием полного поражения. Она понимала, что её загнали в угол. Что против таких, как Бек, ей не выстоять. Она что-то прошипела, больше похожее на ругательство, чем на слово, схватила свою сумку и, не глядя ни на кого, вылетела из кабинета, хлопнув дверью. Директор тяжело вздохнул и протёр платком лоб. — Ну, Квентин… Я рад, что мы смогли урегулировать этот… щекотливый момент. — Разумеется, — Бек легко поднялся с места, поправил манжет рубашки. — Всякое бывает. Мальчишки есть мальчишки. Себастьян, пошли. Твоя мать волнуется. Питер молча повиновался, чувствуя, как стены кабинета смыкаются вокруг него. Он вышел вслед за Беком в пустой коридор. И, прежде чем он успел что-либо понять или почувствовать, Бек остановился, развернулся к нему и, глядя прямо в глаза, тихо произнёс: — А теперь скажи мне, Себастьян… Правда ли, что, когда ты ломал тому парню руку… тебе понравилось? Вопрос повис в воздухе, острый и ядовитый. И самый ужасный был в том, что у Питера не было ответа. Только смутная, тёмная пустота внутри, в которой эхом отзывался голос Геральда: «Сила оправдывает себя сама. Ты почувствовал это.» Башня Мстителей. Командный центр. — Ты это видел? — Сэм Уилсон откинулся на спинку кресла, указывая на замороженный кадр на большом экране: бледный юноша с ледяным, безразличным лицом, держащий за запястье корчащегося от боли подростка. — Видел, — Роуди стоял рядом, скрестив руки. Его лицо было мрачным. — Это уже не совпадение. Та же скорость. Та же... безжалостность. Только на этот раз — без костюма. В школьном дворе. — И это тот самый парень? Тоун? — спросил Сэм, хотя ответ был очевиден. — Тот самый, — кивнул Роуди. — Наблюдения недостаточно. Нужно выходить на прямой контакт. Нам нужно понять, что превратило сына оружейного магната в... это. — Он жестом указал на экран, на застывшее в нем насилие. Они обменялись тяжёлыми взглядами. Тень, отбрасываемая Себастьяном Тоуном, становилась всё длиннее и гуще, и она уже почти полностью накрывала собой светлую память о Питере Паркере.