Сцены из семейной жизни Сяо Чжаня и Ван Ибо

Внезапно он понял, что его все заебало. Ему надоело быть сильным, несгибаемым «скальным бамбуком», держать лицо, убеждать близких, что с ним все в порядке, что весь этот хейт он воспринимает всего лишь как надоедливый посторонний шум, не более. Ему было стыдно, но ужасно, просто чуть не до слез хотелось себя пожалеть. А еще лучше – чтобы его пожалели. Но тот единственный, кому он позволил бы увидеть себя такой размазней, кто действительно мог бы его пожалеть без ненужных сюсюканий и уж тем более без сопутствующего нервяка, был далеко. Нет, конечно, можно было позвонить домой родителям. Но он уже очень давно, во-первых, отвык от того, чтобы бежать к маме, образно выражаясь, с разбитой коленкой, а во-вторых, перестал нервировать родных своими проблемами и неприятностями. Он уже давно большой мальчик, он сам справится. А отца с матерью, бабушек и дедушек лучше всего от волнений оградить. Были еще друзья. Но им он в первую очередь не стал бы звонить, чтобы поплакаться. Просто потому, что слишком трудно выстраивал этот свой имидж парня, у которого все хорошо. Нечего им видеть его беспомощным. Таким вот методом исключения оставался один-единственный человек. Ван Ибо. Который был сейчас в Хэндяне, который и так слишком близко к сердцу принял свалившиеся на Сяо Чжаня беды и грузить которого еще больше этот самый Сяо Чжань не собирался. Хотя очень, конечно, хотелось почувствовать тепло его рук, услышать его голос… Сяо Чжань почти всхлипнул. Почти. Все же смог каким-то невероятным усилием воли подавить судорожный вздох. Тряхнул головой – развезло так развезло. А рядом, как назло, даже любимой кошки нет, чтобы своим тарахтеньем разогнала тоску. Так, Орешка он вспомнил зря. Чуть снова не всхлипнул, жалко и тоненько. Совсем как девчонка. Ладно, пускай. Он сейчас все же позволит себе поскулить. Совсем чуть-чуть, самую малость. Едва слышно, чтобы выгнать из организма поганую жалость к себе. Вдруг поможет? В Пекине был уже поздний вечер. В квартире было темно. Даже торшер в спальне не горел. Только сквозь плохо задернутые шторы пробивался свет вечернего Пекина. Не такого оживленного, бурлящего и переполненного людьми, как обычно, но все-таки живого. Сяо Чжань забился в угол между окном и диваном, обнял руками согнутые в коленях ноги, уткнулся в них лицом и замер. Было очень тихо. Скулил он не вслух, а про себя. «За что? Ну за что?!» Дьявол, ну как же стыдно-то так распускаться! Внезапно раздался звук, сигнализирующий о том, что кто-то шлет ему голосовое сообщение. Сяо Чжань поднялся на ноги, сердито отер тыльной стороной ладони сухие глаза (все-таки не расплакался – хоть какое-то утешение для уязвленной гордости) и пошел на звук. Искать айфон, который он фиг знает куда забросил. И ноут из сети вырубил. И не собирался врубать. Пускай хоть утонут в собственной ненависти! Он не станет больше это читать. Айфон, истошно, как показалось Сяо Чжаню, переливавшийся трелями голосового сообщения, нашелся в прихожей. Взяв его в руки, он уселся на пол под вешалкой и включил звук. И чуть не выронил гаджет. Прихожую наполнил голос Ибо. Теплый, ласкающий, чуть шероховатый, с дымком, мягкий. Успокаивающий. Именно такой, как любил Сяо Чжань. Такой, от которого у него по коже начинали бегать крошечные мурашки. Все волоски на теле вставали дыбом. В животе принимались порхать бабочки, щекотавшие внутренности бархатными крылышками. Его голос обнимал. Обволакивал. Баюкал. Отодвигал прочь все беды и напасти. Сяо Чжань кутался в него, как в теплый пушистый плед, прятал в нем подбородок, губы, нос, глаза. Заворачивался в него с головой – и начинало казаться, что вне кокона из этого родного голоса не существует больше ничего. Особенно – ничего плохого. Сяо Чжань слушал, прикрыв глаза. И представлял себе, как в замочной скважине вдруг поворачивается ключ, открывается дверь – и в прихожую вваливается Ибо. Взлохмаченный с дороги, пахнущий своим любимым Blue с пряными нотками жасмина. Как он сдергивает с лица маску и улыбается. Не только ртом и глазами – всем собой. Как умеет только он и только тогда, когда улыбается ему, Сяо Чжаню. Скидывает куртку, расстегивает худи, делает шаг и обнимает крепко-крепко. Так, что прерывается дыхание. - Дьявол тебя побери, Ибо… «Все, что я сейчас могу, это сказать – я люблю тебя – по телефону», - пел Ибо. «Верь мне, верь в себя… Не сдавайся! Ненастные дни не остановят восхода солнца, а из слез, упавших на землю, родится радуга. Потому что мы вместе! Сейчас самый прекрасный звук – это твое дыхание. Твоя улыбка говорит лучше любых слов. Я распахиваю объятия – когда ты вернешься, я обниму тебя со всей своей силой»… - Дьявол. Тебя. Задери. Ибо!!!! Кажется, он все-таки заскулил. Только не от боли и жалости к себе, а от того, насколько своевременными оказались эти слова незнакомой ему песни. Голос Ибо затих. Голосовое закончилось. Сяо Чжань быстро встал, рванул в ванную, умылся холодной водой. Придирчиво оглядел себя в зеркале – вроде глаза не красные. Пару минут порепетировал выражение лица, улыбку (бр-р-р-р, если честно)… Ладно, улыбаться не будем. Будем серьезным и сдержанным. Взрослым, короче. Бросив последний взгляд в зеркало, вышел в коридор, забрал с тумбочки айфон, включил в гостиной оба торшера рядом с диваном и послал Ибо вызов на видео-звонок. Ибо ответил мгновенно, словно ждал звонка. Приблизил лицо почти вплотную к экрану айфона, придирчиво всмотрелся Сяо Чжаню в лицо. - Плакал? Нет, вроде не плакал. А почему глаза такие? - Ибо, - Сяо Чжань, хоть и пообещал себе не улыбаться, сдержаться не смог. – Где твои манеры? Хоть бы «привет» сказал. - Привет. - И тебе. - И?... - Мне понравилось. Мой баобеи большой молодец. Он стал очень уверенно и профессионально петь. Я горжусь своим Бо-Бо. - И это все? – забавно склонив голову к плечу, Ибо изогнул бровь. - А что еще ты хочешь услышать? Что мне нравится, как ты поешь лирические песни? Ты и так это знаешь. У тебя очень здорово получается. Готов биться об заклад – многие роняли слезы, слушая, как ты поешь. - А ты? - Что – я? Я не экзальтированная фанатка, чтобы рыдать под твои песни. Голос предательски дрогнул. На сотую долю секунды, но можно было быть уверенным – от Ибо это не ускользнуло. - Чжань-гэ, - голос был ласковый и в то же время настойчивый, - посмотри на меня. Сяо Чжань сосредоточился и, как ему показалось, твердо встретил взгляд Ибо. - Молодец. Мне нравится, как ты смотришь. Вот так ты и должен смотреть на всю грязную возню, которую затеяли вокруг тебя. Знаешь, как говорит моя бабуля? К чистому не пристанет. Слышишь? - Слышу, Ибо. Хорошие слова. Буду им верить. - Верь. Верь мне и верь в себя. Вместе мы со всем справимся. - Справимся, - эхом откликнулся Сяо Чжань. И встрепенулся: - Ибо, иди спать. Уже очень поздно, а у тебя завтра наверняка съемки ни свет, ни заря. И знаешь, что? Твоя песня была удивительно вовремя. Я очень благодарен за то, что ты у меня есть. - Стоп! – Ибо поднял ладони. – Еще несколько слов – и я брошу тут все и примчусь в Пекин. - Чтобы – что? – лукаво поинтересовался Сяо Чжань. - Чтобы настучать по твоей дурной башке и выбить из нее все глупые мысли! Ненавижу, когда ты так говоришь! - О-о, а мне казалось, что тебе нравится… - Сяо Чжань! - Ван Ибо! - Сяо Чжань! - Ван Ибо! Они переглянулись и рассмеялись. - Да блядь, Ибо! Вечно ты все обсмеиваешь. - Во-от. Вот мой нормальный гэгэ! Мне нравится, когда ты материшься, а не произносишь слащавые слова. - Слушаюсь, лао Ван! Снова посмеялись. - Все, Ибо, иди спать. А то я завтра буду чувствовать себя виноватым. То есть уже сегодня. - Спокойной ночи, Чжань-гэ. - Спокойной ночи, Ибо. Через минуту после того, как они все же закончили разговор, айфон Сяо Чжаня пиликнул сообщением в вичате. «Все, что я сейчас могу, это сказать – я люблю тебя – по телефону». И сердечко с точкой. Сяо Чжань улыбнулся, погладил экран пальцем – и пошел спать. Больше ему не хотелось жалеть себя.