Can you feel my heart

Война – это мир.

Свобода – это рабство.

Доктор Арним Зола был по-настоящему горд. Скоро его план реализуется, совсем скоро «Гидра» получит нового бойца – суперсолдата, его гениальное детище. Это не Капитан Америка. Это новый проект – это Зимний солдат. Доктор был благодарен судьбе: она свела его с полковником Карповым. Прятаться немецкому ученому в Союзе, казалось, было равносильно сумашествию, но нет. Карпов был приверженец «Гидры», крепко засевший там, где ее якобы никогда и ни при каких обстоятельствах быть не должно. Убедив правительство в том, что Зола сможет помочь с операцией по производству «универсальных солдат» и подкрепив данную идею фактами неудач и смертей людей на Витебской базе*, Карпов получает одобрение. И вот уже на бывшем напарнике «героя Америки» красуется стальная рука со старательной надписью у основания: «Харьков.05.39.АСЧ»*, доктор же требует убрать эту надпись, заменив советской звездой – что и было сделано. Но если с телом было покончено, то разум сейчас стал главной задачей. Это казалось не таким уж и сложным: Зола уже работал над Барнсом, когда тот был в плену. Нужно было всего лишь заставить забыть и внушить. Что они и делали: старательно выбивали из него память, она крошилась вместе с костями; ее заливали аминазином и прочей дрянью. Имплантированные воспоминания какое-то время крепко держались в мозгу Барнса, но сейчас, видимо, организм по какой-то причине стал их отвергать. Возможно, это произошло из-за неоднократной заморозки: Имплантированные воспоминания стали стираться или быть похожими на сны, а психика старательно пыталась понять, что происходит, копошась внутри самой себя, что и привело к реальным воспоминаниям. Однако для доктора был действительно удивительным тот факт, что вчера Барнс при штатном осмотре вдруг назвал свое имя. Тут уже вскипел Карпов, сказав, что правительство шкуру с него снимет, если к концу этого года у них не будет того, что он яро обещал Союзу, и применил свои методы, которые тоже были действенными. Зола прекрасно понимал, что первый этап пройден, нужно было немедленно переходить на второй: убедить, переделать, перепаять. Когда солдату показывают белое – он должен назвать это черным; когда солдату лгут – он должен принимать это за правду; война для солдата – мир; подчинение для солдата – свобода. Зола понимал, что солдат в любой момент может вспомнить себя, от этого они не могут застраховаться: либо убивай вместе с памятью, либо дай жить;но кое-что они все же сделать могли. Доктор предложил закодировать объект. Суть данного метода состояла в том, чтобы запечатать нужную личность под некий код. Это была выигрышная позиция : плевать помнит объект себя или нет, он подорвется и сделает то, что ему прикажут - нужно лишь назвать пару слов. Таким образом, у них была своеобразная гарантия того, что никакие обстоятельства не смогут помешать объекту выполнить стоящую перед ним задачу. Никакие. Даже он сам. Следующий этап был чуть сложнее : эти слова должны быть крепко засевшими в голове объекта, закрепленными сильным эмоциональным замком. Такой замок был один - страх. Когда под сапогом хрустит очередная кость, а кровь, кажется, ещё немного и польется прямо из глазниц, страх является единственным чувством, которое разрешено испытывать. Сначала боль кажется нетерпимой, она медленно разливается по телу, заполняя каждую мышцу, каждое сухожилие вязкой чёрной смолой; она начинает течь вместе с кровью по венам, постепенно вытесняя её наружу. И черт бы побрал эту боль, если бы она ебаным ужасом не стала расползаться по сознанию паразитом, мешая воспринимать абсолютно любую информацию. В какой-то момент боль отступала назад, тело горело, но не ощущало внешних воздействий - это было страшнее всего, ведь рано или поздно чувствительность возвращалась, а "до" и "после" могло быть разделён огромными расстояниями. Они постоянно привязывали его, когда били; фиксировали руки и непременно сажали на колени с опущенной головой - рабская поза, которая должна была раз и навсегда закрепить в сознании объекта простую истину:" хозяин здесь не ты." Барнс теряется, не помнит ни черта, чувствует себя пустым. Он словно маленький ребенок, вот только узнает он «новый мир» таким, каким его заставляют видеть. Если же видение не совпадает, то его вбивают, долго и старательно. Барнс потерялся во времени, а резкие перемены режимов делали только хуже: необоснованная агрессия, которую опять же выбивали – собаке не стоит кусать руку, что кормит ее. Он боялся. Боялся всего: ему казалось, что стоит ему моргнуть не в тот момент – будут снова бить. Бить, бить, бить. Это единственное, что получалось у них прекрасно. Они были озлоблены на весь мир, они делали его той самой собакой, хотя у собаки есть право выбирать – у него не было ничего. Обрывки того, что они называют памятью, точно были чушью. Барнс это понял, когда эта чушь начала стремительно проваливаться, уступая место каким-то неясным рассеяным картинкам. Они вытряхивали это из него, уверяя, что он болен, что это, возможно, галлюцинации от препаратов, которыми они его лечат. Самое страшное - это предательство. Они говорили, что он непременно станет предателем, если продолжит поддаваться своим галлюцинациям. Они усмиряли его как могли. А потом Баки стал испытывать животный страх и перед ними, и когда он что-то "вспоминал". Он боялся их, они постепенно добивались своего. Он никогда не смотрел им в лица: какой-то первобытный инстинкт просыпался в нем, ведь в глаза смотреть можно только равному, а Баки не был равным, они были сильнее его, он думал так. Они были сильнее его. Пока сильнее. - Доброе утро, солдат. Утро? Доброе? Низкая фигура в белом халате приближалась к койке. Наверное, в тот момент Баки чувствовал себя щенком. Да, именно щенком, которого прижали к стене хулиганы, закидывая камнями. Сердцебиение участилось, а глаза начали бегать из стороны в сторону, будто ища выход, которого не существует. Это не укрылось от глаз доктора. - Не стоит бояться. Я друг, я пришел, чтобы помочь. Друзья помогают друг другу, - натянуто улыбаясь, Зола повторял это Барнсу как маленькому ребенку. – Я не буду делать тебе больно. Мы с тобой друзья. Я буду помогать тебе, а ты должен слушать меня внимательно. Я стану твоим учителем. Я защищу тебя. Мы друзья. Словно в подтверждение своих слов он подносит стакан с прохладной водой к губам Баки. Этот стакан был сверх положенной нормы, Баки знал это. А еще это знал доктор – его задача сделать так, чтобы Барнс стал доверять ему. - Я сейчас прикажу освободить тебя, - указывая на стальные зажимы, проговорил доктор, - но ты будешь вести себя спокойно. Ты должен доверять мне – мы друзья. Щелчок – руки на свободе. Баки боится встать, поэтому ждет, пока его поднимут, освободившие его бойцы, или же прикажут встать, но, к его удивлению, они уходят, оставляя лишь доктора. - Поднимайся, солдат. Ну же. Барнс принимает положение сидя, доктор одобрительно кивает. - Я задам тебе пару вопросов. Твоя задача – попытаться ответить. Серые глаза впервые имеют наглость подняться и встретиться с глазами доктора, но никакого наказания не следует, поэтому Баки продолжает смотреть. - Итак, начнем. Скажи мне свое имя. Внутри происходит выброс адреналина – мозг рефлекторно пытается дать понять, что где-то сокрыта опасность. Барнс не понимает, что нужно ответить. Имя – он не помнит его. - Я не знаю. - Очень хорошо. Не бойся, мы просто говорим. Вчера у тебя был урок. Тебе кое-что рассказывали. Можешь повторить? Баки начинает монотонно проговаривать каждое желание, что вчера закладывали в него. Ошибок делать нельзя. За них будут бить. Реакция доктора – одобрительное «молодец» - внушает спокойствие. - Мне пора идти, я навещу тебя завтра. Я не буду приковывать тебя к кровати – ты сможешь передвигаться по этой комнате, но с одним условием: веди себя спокойно. Зола направляется в сторону двери и стучит несколько раз. Открывает раза с третьего какой-то рядовой, чертыхаясь и оправдываясь: - Прошу прощения. Ключ оставили ржавый, - протягивает кусочек стали, что начала крошиться. Зола готов разорвать и ключ, и рядового. - Ржавый? – вопросительно, с опаской, произносит Барнс. - Да. Ржавый – уже непригодный, - быстро отвечает доктор, понимая, что его подопечный, возможно, впервые сталкивается с этим словом на русском языке, но вдруг осекается – Барнс сам подает ему гениальные идеи. – Оставь нас, - приказывает рядовому. Дверь снова закрывается. Зола идет к койке, на которой все это время сидел Баки; присаживается рядом, раскрывая ладонь, в которой зажат тот самый ключ. - Видишь, солдат, он уже бесполезный, а когда ты никому не нужен, то тебя легко сломать, - в подтверждение этому доктор указывает на стальную пыль и крошку. – твоя задача - быть нужным, иначе ты станешь ржавым. Это твой очередной урок, я бы хотел, чтобы ты выучил его, - Зола передает ключ в руку солдата. – До скорой встречи. Силуэт медленно удаляется из комнаты, дверь на этот раз открывают с первого раза. Баки внимательно смотрит на ржавый ключ в правой руке; отколовшаяся металлическая крошка неприятно колет кожу. « Ржавый – ненужный, бесполезный, непригодный» - взгляд перемещается на стальную левую руку, Баки невольно сравнивает ее с ключом. Ржавым станет он, если они оставят его? «Ржавый – поломанный, убитый, не способный выжить» - но Баки не ржавый. « Ржавый– это плохо» Барнс сжимает ключ в руке с такой силой, что он начинает сыпаться. РЖАВЫЙ Барнс злится. Он не станет ржавым. Он не превратится в стальную крошку. На руке выступает кровь, смешиваясь с металлом. Запах ударяет в нос, приводя в чувство. Ему разрешили свободно передвигаться в 10 квадратных метрах, но, быть может, это очередная проверка? Баки медленно встаёт с кровати, перекосившись влево - чёртова стальная рука. Спину снова начинает неприятно тянуть от непривычной тяжести новой конечности, конечно, за полгода тело привыкло, вот только сам Барнс никак не мог привыкнуть. Сначала было невыносимо - казалось, что спина вот-вот переломится на две части, но если они сделали ему новую руку, то неужели они не выставят железный штырь на место позвоночника в таком случае? Потом, когда от боли челюсти сжимались так, что крошились зубы, Барнсу начали делать какие-то инъекции. По началу он даже не замечал их. Только потом выявил закономерность : боль-доктор-облегчение. Вот только Баки не мог понять: зачем они вкалывают ему обезболивающее после избиений? Сначала калечат, а потом лечат. Как относиться к ним? Его постоянно сбивала их неоднозначность, но вскоре он понял, что пытаться узнать это "зачем" бессмысленно, опасно; вскоре он боялся даже думать об этом "зачем". Доктор казался смутно-знакомым, но память отказывалась давать какие-либо сведения на его счёт, точнее она давала, но сведения эти были такие, словно их вырезали прямиком из досье и вставили Барнсу в мозг. Доктор был странный : сначала он бьёт, а потом ласкает. Баки каждый раз боялся видеть его: неизвестно, что будет на этот раз. Но внутри зарождалась какая-то уверенность, что доктор не хочет зла. Наверное, доктор просто хочет, чтобы его солдат не стал ржавым. Бионическая рука перевешивает и Барнс пытается ухватьтся за стену, чтобы опереться на неё. Попытка неудачная - солдат сползает по стене на пол. Хочет подняться, но тело начинает ломить, будто все кости вместе с мышцами готовы вылезти наружу - лучше оставаться на полу, боль тогда чуть меньше, и ждать, когда придёт доктор или те солдаты. Напротив лежит блядская горсть пыли, которая ещё недавно была ключом. Ржавая горсть пыли. Ржавый ключ, который превратился в эту горсть пыли. Солдат тоже превратится в горсть пыли? Баки злится: ему страшно, а ещё ему больно. Челюсти смыкаются на мертво, а глаза в деталях запоминают песок напротив, запечатывая новый урок в сознание навсегда.