Наир из Митхимляны

Наир почти не спал — утро только разгоралось, когда открыл глаза. И долго он лежал неподвижно, в дурмане от лекарств, смотрел, как палатка наполняется светом, как цвет ткани меняется от дымно-серого до лёгкого, воздушного жёлтого. Тугкор не отказался от пищи — допрос мог многого потребовать от него. Вряд ли Зорко позволил бы пытать пленного, но просто говорить, отвечать на вопросы было сейчас для Наира тяжким испытанием. И о преступлениях Вилмара он не собирался молчать, но только если спросят. Самому начинать разговор об этом — означало рискнуть, а сейчас Наир больше, чем когда-либо раньше, хотел выжить. Не было у его братьев, убитых здесь, других глаз, кроме его, и других уст не было. Чудом уцелев, Наир верил, что однажды сможет говорить от их имени, сможет обвинять. К нему пришёл сам Командующий. На этот раз без вольностей — в платке, в куртке, завязанной, как это положено у авет, отчего-то недолюбливавших пуговицы. Цветы карнострума и белта вышиты были на груди справа и слева. Но лучшим из знаков, какой Наир желал бы видеть, были бы пятна красной краски на лбу Зорко — метка братоубийцы, признание в том, что пролил родную кровь. Но Ар-Нелл-старший поддался слабости, пощадил младшего. Духовная нищета аветийская! Снова Наир убедился в правоте своих наставников. Сила Мисахи истаяла. Аветийская вера иссякла, и Храм их собирал лишь болтунов и торгашей. Оттого им не оставалось ничего другого, как возложить на плечи Зорко такой груз, сделав его выше Верховного жреца, поручив вести войска и направлять всякое аветийское устремление. Давно, давно не совершали аветийские воины великих подвигов, жрецы — не творили чуда. Вере Наира не нужны были дешёвые чудеса. Каждый вдох — чудо, дар Великой матери. И тугкор дышал. — Мир вам на сей час, — Зорко приветствовал Наира на аветийском наречии. — Как вы себя чувствуете? Видно было, что эти несколько часов, от ночи к утру, прошли для Командующего нелегко. Лицо его было белее ткани, а глаза, ясные, блестящие, будто искали отклика, просили. Оставалось загадкой, какие заботы утомили авету, если молчали холмы и крепко спали в сырой земле Сыновья Змея. — Я прошу дозволения остаться в постели, по моему нездоровью, — Наир приподнялся. — Господин. Он решил говорить по-тугкоровски. Командующий не мог не знать этого языка. Если даже Вилмар владел им в совершенстве... — И я дозволяю вам, — Зорко ответил на аветийском. Он сел на табурет у койки, положил на колени планшет, приготовил карандаш. — Вы достаточно крепки, чтобы мы могли начать? — спросил авета прохладно и отрешённо. — Да, господин. — Назовите себя. Имя, прозвание. Родители, родной город или селение. — Я Наир. Наир из Митхимляны. Зорко записал за ним. — Итак, Наэро из Митхимляны... Лучше бы ударил! Наира затрясло, и с дрожью он справился не сразу — а Зорко, спокойный, как мраморная колонна, сделал вид, что не заметил. "Но ведь отец, — напомнил себе тугкор, — отец звал меня так". И это не убивало! Но как звала его мать? Он никогда не узнает. — Я должен это сказать, — продолжал Зорко. — Дела ваши будет судить святая Мисаха — не я. Но вы можете вернуться под её защиту. Если вы раскаиваетесь в отступничестве, то я могу разрешить вас от этого проступка. Вы молоды, а молодости свойственны ошибки. Сколько вам лет? — Шест... Семнадцать, — Наир едва не забыл, что ему уже исполнилось. Но и до этого он не был ребёнком. — И я не отступник, господин. Я тугкор, и всегда был им — и оттого никого не предавал. — Следует понимать, что многие ныне введены в жестокое заблуждение. Много говорят о цвете волос и глаз, но забывают, что не только карий может быть у аветы — это лишь след древнего света, а иные колена и семьи до конца отдали этот свет миру... — Мне это известно, господин. Но я тугкор по крови, происхождению и духу. Я не предатель. Не моя вина, что при владычестве Мисахи не было дозволено мне открыто носить наше знамя, что мой народ был притесняем. — Был ваш народ притесняем... Вы же из Митхимляны... Наир знал, что Зорко скажет сейчас. Это старая песня, старый и вечный вопрос авет к тугкорам — чего вам не хватает. Митхимляна — на Западе Острова, не на безумном Востоке, где всё было между двумя народами, от стычек и погромов до мелких козней. На Западе тугкоров не били и не грабили, они жили в таких же домах, учились в тех же школах, лечились в тех же больницах. Величания праздновали — никто не прогонял! И была жизнь — обычная, с печалями и радостями, пока тугкоры с их романтическими грёзами не выдумали себе обиду и сами в неё не поверили, чтобы потом страдать и точить нож на соседа. Эти речи, нет-нет да и звучавшие, крепко врезались в память Наира, и до знакомства с Вардом Ормом он едва ли мог найти слова, чтобы возразить. Но уже тогда в душе — кипело. Зорко молчал, и ждал Наир. — Вам нелегко, — сказал наконец авета, — но знайте одно. Как бы ни была сильна ваша боль, вы можете сделать ещё один вдох. Как бы велико ни было ваше отчаяние, вы можете сделать ещё один шаг. "Шаг в пропасть", — хотелось добавить Наиру. Но иногда это и нужно, в этом спасение. Возвращение к Матери. Всё же удивительно было тугкору слышать подобное от аветы. Но колено Эрика и Морвенны, из которого происходили Ар-Неллы, долго жило на Востоке Острова и соприкасалось с мудростью Великой матери. И среди других колен аветийских выделялось оно, давшее самых отчаянных воинов королю-разбойнику Ставру, давшее удалого Герке, прославленного убийством своего старшего брата, и Элреда Ар-Нелла, зарезавшего самого аветийского короля. — Только этот шаг должен быть верным, — слова Зорко поневоле задевали. — Если вы можете говорить, назовите ваше прозвание и имена ваших родителей. — Ни у меня, ни у моей семьи нет прозвания. А отец... Я опасаюсь, господин. — Вам нечего бояться. — Фингельт, — Наиру нечего было больше терять. — И мать моя — Рада, но её давно нет в живых. Я — сын Змея от двухсот избранных, и командовал нами славный Думуз. А больше я вам ничего не скажу, господин. — Сказанного достаточно. Зорко писал что-то ещё, не уходил, и Наир решился — другой возможности у него не будет. — Вы писали об Айле, господин? Наир не имел права задавать Командующему вопросы, даже говорить без его разрешения не должен был, но Зорко не рассердился. — Да, писал, — он скорее даже обрадовался, оживился, — но это было давно. — Но всё равно. Вы преподавали в Гли-Шилет, господин... — Больше всего, — Зорко склонил голову, — я бы хотел вернуться туда. Моё сердце едва не разорвалось оттого, что пришлось покинуть университет. Я люблю моих учеников — и только Всевышнему ведомо, где они сейчас и под какими знамёнами воюют. Я не мог знать тогда, что война возможна — и потому даже не думал о том, как уберечь их от яда и зла... — Господин, вы говорите — пришлось покинуть... — Мисахе нужны были воины и служащие, а не книжники. Не бесполезные, — авета зажмурился, — мечтатели, взывающие к далёкому. — Оно не так далеко. Там, в Лои, — Наир осмелился рассказать, — я видел тени, но как живые. — Много есть мест на Острове, где память земли жива. Покинувшие этот мир предстают там перед живыми так же ясно и таинственно, как отражения в воде. — Я бы хотел увидеть Айлу, как живую, — Наир чувствовал, что сбивается с мысли, что его уносит. — Я люблю её. Ну, то есть не так, как если бы я захотел взять её в жёны, но... — Я понимаю вас, Наэро! — воскликнул Зорко. — Есть чудесное место под Лои, на побережье, мы отдыхали там в детстве. Там Айла встретила последние дни, и там осталась часть её души. Я всегда чувствовал там, будто она присматривает за нами, ещё глупыми и несмышлёными. Элред Ар-Нелл ведь любил Айлу, и она любила его — поэтому она нам словно родная. Было ли что-то на Острове, к чему бы аветы не протянули руку и не попытались бы присвоить? — Да, есть легенда об их любви, — Наир не хотел спорить, но и промолчать не мог. — Это не легенда. У нас дома сохранилось письмо, которое Элред написал Айле и которое его младший брат не успел ей передать. Если бы я только мог его вам показать! Вы бы сами прочитали. Если бы это письмо существовало, то о нём бы знали. Зорко или врал, или чересчур проникся красивой сказкой — так же, как иные тугкоры очаровывались такой же глупой и вредной легендой о любви князя Тугкора к Минне. — Айла Кларра ненавидела авет, — сказал Наир. Гнева и наказания за свои слова он не боялся. Никому не позволено порочить имя великой тугкоринки, тем более авете. — Я знаю все её стихи, — Зорко улыбнулся. — Да, в ней было много огня и гнева, но тот же огонь и гнев пылали в Элреде и его товарищах, убивших неправедного короля. Если ненависть направлена на нечестие, то она оправдана. Если Айле на заре её жизни и не хватало мудрости отличить ненависть к злобе и алчности от ненависти к аветийскому народу, то союз с Элредом, я уверен, просветил её. Наир тяжело вздохнул. Сохранись свидетельство Элреда о раскаянии Айлы, об этом трубили бы на всех площадях, об отрёкшейся от своих взглядов тугкоринке написали бы с десяток романов, снимали бы фильмы — особенно сейчас, когда аветам нужно было подавить тугкоровское возрождение. — Если в письме всё это есть, то почему оно до сих пор сокрыто? — жаль было разрушать эти фантазии Зорко, светлые, как детские сны. Но, в конце концов, истина дороже, хоть и горька. За неё умирали, и жертва самого Наира была велика. — Я не знаю, — карандаш заплясал в руке аветы. — Никто из моей семьи никогда не был против того, чтобы письмо увидело свет. Но не всем в Мисахе нравилось, что оно написано тугкоровской вязью и что Элред признаётся, что готов оставить своё колено и следовать за Айлой. Это не запрещено, это было в обычае авет до завоевания, что как жена может прийти в колено и семью мужа, так и муж волен сделать то же, если ему ближе святые покровители колена жены или даже просто так хочется. Это не унижение — иначе наш Герке Братоубийца, славный герой, был бы унижен. Дело начинало проясняться: ни один народ не хочет видеть своего героя на коленях перед гордой иноземной красавицей. — Сейчас многие семьи разделены, друзья разбросаны по разные стороны границ и фронта, — Зорко говорил горячо, как о чём-то близком и больном, — и тугкоры, и аветы терпят муки и лишения только за тепло к другому. Должно быть, это и в самом деле было ужасно, но у Наира не было близких друзей из авет, а представить себя влюблённым в аветийскую девушку он не мог никак. Что за глупость. — Я совсем утомил вас, — Зорко заметил, что Наир не слушает его больше. — Вовсе нет, господин, — соврал пленный, но слабый, дрогнувший голос выдал его. — Я благодарю вас за стойкость и искренность, — Командующий поднялся. — С вами ведь не говорили раньше об этом, верно? — О чём, господин? Я не понимаю. — Об Айле. О страшных и прекрасных временах, ушедших и всё же волнующих нас. О тугкорах Острова — нелепо и преступно отрицать, что это и ваш дом тоже, ваша земля. — Отчего же не говорили, господин? — Наиру вдруг сделалось смешно. — Говорили. — Кто? — Вард Орм. Вы должны знать его, господин. Лицо Зорко вытянулось, потемнел взгляд. — Конечно, я знаю его, Наэро. О, если бы я мог приехать в Митхимляну, когда он только начал проповедывать свою ложь! Это был бы пожар, не меньше! Наир представил, как Зорко вызывает Варда на поединок слова и искусства. Послушать их перебранку у храма святой Минны пришёл бы, наверное, весь город, да ещё с окрестностей бы приехали. Но такое могло случиться разве что в другом мире. В том же, где Зорко остался в Гли-Шилет, а Наир приехал туда по осени студентом-первокурсником. — Вам нужно отдохнуть, — сказал Зорко. — Постарайтесь уснуть и не думать ни о чём. Пока, по крайней мере. Вас никто не потревожит. Они не придут сюда. — Благодарю вас, господин, — Наир не признался, что ждёт. Ждёт их всех — Анвара, Бальдра, Касима, других... Тугкор уснул и проспал до вечера, пока его не разбудили музыка и смех. Аветы справляли Величание — удобный момент, чтобы напасть на них, но некому было. Ни одно Величание не обходилось без танца семнадцати праведных дев, по преданию, бросившихся со скалы, чтобы не достаться врагу. Но играть и не танцевать — это всё равно что лить вино в песок, как говорили аветы. Может быть, в отрядах Зорко были женщины-врачевательницы? Или вовсе — носящие оружие, и это для их танца играла музыка? Известно же, что аветийские женщины охотно шли во флот, но ничто не мешало им вступать в войско. Но сколько Наир ни вслушивался, женского голоса или смеха не различал среди ободряющих криков. Тугкор встал с постели. Охранявший его аветийский боец забеспокоился, и Наир поспешил объяснить: — Я только посмотрю. Интересно. Он отодвинул полог палатки. Сумерки уже пали на землю, и холмы залиты были туманом. Но тем ярче пылали костры. И, если бы можно было отойти подальше и всмотреться в небо, то тугкор наверняка бы увидел звёзды, так почитаемые аветами. Наир не ошибся, это было подлинно танец праведных дев, но танцевал его, самозабвенно, расточая себя, только один авета. И тугкору не нужно было всматриваться в лицо, чтобы узнать его. Вилмар. Он высоко подпрыгивал, кружился, повторяя все положенные обычаем движения. Мерзость, но другие аветы принимали его с восторгом. Кровь прильнула к щекам Наира, застучала в висках. Будто он и впрямь надеялся, что Зорко, не казнивший брата, хотя бы накажет его — возьмёт под стражу, изгонит прочь... Нет, братья стоили друг друга! И Зорко, поставленный Мисахой, покрывавший голову и носивший знаки святости, так же плевал на аветийский закон, как и Вилмар, убивавший пленников, поднимавший мёртвых и танцевавший теперь женский танец. Поэтому им было хорошо, весело там, обоим, считавшим себя выше человеческих и божественных установлений — как в детстве, наверное, когда они играли на песке и ели мороженое под присмотром Айлы, которую аветы держали в плену и после смерти. И Наир, после разговора с Зорко почувствовавший себя хоть немного, но защищённым среди вражеского лагеря, должен был принять правду и расстаться с последней надеждой на справедливость.