Наир из Митхимляны

Ехали долго, и Наир устал гадать, куда. Когда машина притормозила, сердце его дрогнуло. Выбравшись из кузова, он словно оказался в другом мире. Тугкор не узнавал Острова. В какой стороне Море, Лес? Далеко ли светоносная Митхимляна, Мисаха, Лои? Здесь были только приземистое серое здание с железной крышей, высокое бетонное ограждение, а за ним, вдалеке — унылые коробки многоэтажек, чахлые деревья с голыми верхушками. Даже решись Наир на побег, даже сложись всё, как нужно — ему останется только умереть в каком-нибудь протухшем болоте. Как и всю дорогу, невыносимо хотелось пить, но Наир не стал ни о чём просить. Ни тогда, ни сейчас, никогда. И всё же что-то, верно, отразилось на его лице, потому что сопровождавший его авета посмотрел на пленника с жалостью. — Не бойтесь. Вам не сделают ничего плохого. В этом его уверял и Зорко: мол, никто тугкора не наказывает, а что увозят на край света — очевидно, лишь временная мера. Но одежду Наиру выдали пустую — из некрашеной ткани и без малейшего узора или символа, какую на Острове носили только самые презираемые преступники или опустившиеся люди без разума и чести. Любой знак был бы лучше, даже изображение белта, цветка аветийских похорон. Но Наир твёрдо знал, кто он есть, для чего живёт — и кто теперь живёт одной жизнью с ним, в каждом его вздохе и взгляде. Над всем здесь стояла авета, не юная, но едва ли подвластная, как и все они, времени и старости. Наир не удивился женщине. Морской узор на её плечах смущал его куда больше: такой затейливый и сложный носили во флоте. Но с чего бы аветийскому флоту заниматься пленными? Он продрог в её кабинете за несколько минут, а она носила лёгкую блузу без накидки даже. Будь это женщина смертной крови, Наир посчитал бы её нездоровой из-за бледности. Но бледен, как покойник, был он сам, а авета была бела, словно гипсовое изваяние, с волосами будто посеребренными и солью в глазах. Золотистый отблеск играл в них, но совсем слабый, как отражение луча. Она потребовала от Наира клятвы, что он не попытается сбежать и во всём будет подчиняться надзирателям. — Но, госпожа, я не могу этого сделать. Ваша власть здесь, и я не могу знать, что ждёт меня, к чему меня могут попытаться принудить и какие испытания грядут. Пленный может быть связан верёвкой, но не клятвой — так гласило непреложное старое правило, и Наир надеялся, что его соратниками в отношении авет оно тоже соблюдается. Иначе ему наверняка придётся худо. Но так ли много их, аветийских пленников, если для них попасть в плен считалось ещё большей бедой, чем для тугкоров? Аветийское присловье "однажды в оковах — навеки в оковах" крепко сидело в умах, хотя и было лицемерным, потому что предки почти всех авет были рабами тугкоров. Наир постыдился бы называть авет народом рабов, как то делали наставники в лагере, но доля правды в их речах была. А вот слова Анвара о том, что неплохо было бы кое-что из времён завоевания Острова вернуть и авет проучить, всегда казались Наиру глупостью. Рабство и грубое принуждение противны природе — достаточно было пресечь аветийскую надменность. — Благо вам, Наэро из Митхимляны, — авета осталась невозмутима. — Но ни к чему дурному или позорному вас никто здесь не принудит. Будете подчиняться законам и воле святой Мисахи — останетесь в добром здравии. Я, Хелла Ар-Вир из Гнады, обещаю вам это. Она произнесла эти слова, потому что пожелала, и они ни к чему не обязывали Наира. Но тугкор и не чувствовал, что от него ждут ответного обещания. Хелла говорила прямо, лицо у неё было по-аветийски открытое, но лучше бы маска, чем этот сквозящий холод. В окно ведь вставляют стекло, а если нужно — закрывают от непогоды и ветров ширмой, ставнями. А здесь ветер гудел в окнах, гулял по комнате, тревожил бумаги на столе Хеллы. В углу кабинета Наир заметил образа Хорта и Вилы — основателей и хранителей колена, восстановленного из рабов. Может, к нему и правда будут милосердны? С другими пленными Наир не торопился сближаться — Мисаха была коварна и наверняка имела здесь свои уши. И остальные его тоже сторонились, и говорили совсем мало, вовсе не упоминая ни имён, ни названий. Нельзя было даже понять, они с Запада или с Востока. Но был среди них один тугкор, не боявшийся и не скрывавший ничего. Он потерял ногу, но на костылях передвигался скоро и проворно, громко говорил и смеялся. — Я Бакар, сын Бертрама и Веды, из Кви, — он назвал себя перед Наиром. Должно быть, шрамы и пустой рукав внушили ему уважение или сочувствие. Бакар рассказывал о своей дружбе с Ньяром Лассе. Если верить ему, Ньяр, славный лесной командир, был жив и поныне бесстрашно сражался на Востоке, громя и аветийскую самооборону, и силы Мисахи, не боясь никакого Ар-Нелла. Наир мог только порадоваться за весёлого и отважного тугкора. Если бок о бок с ним дрались такие великаны и храбрецы, как Бакар, которых аветы могли взять только мёртвыми или тяжело раненными, которых не сломила неволя, то дела Крылатого Змея на Востоке были совсем не плохи. Но в новостях с войны не было недостатка, потому что под железной крышей жило маленькое механическое чудовище — радио. Работали ли пленные в мастерской, ели или готовились ко сну — должны были слушать об аветийских победах. Но хуже были песни — безумные, развесёлые, воспевающие удаль аветийских бойцов, предрекающие скорое воздаяние отступникам и начало нового золотого века. Только ни разу Наир не слышал песни о сломанном клинке — единственной, от которой бы не воротило. На ночь радио выключали, но легче Наиру не становилось. Он долго лежал без сна, слушая, как ветер с грохотом прокатывается по крыше. И в глубине ночи, в тот момент, когда наконец удавалось согреться, Наир слышал осторожный стук в окно. Он поднимался, тенью крался мимо спящих, припадал к стеклу и — о чудо! Снаружи стоял Анвар, один или с кем-то ещё. Наиру хотелось разбить бессмысленное это стекло, но он боялся: ведь подумают, что пленник пытается сбежать. И выйти тугкор не мог — поймали бы на пороге. К счастью, Анвар всё понимал — прикладывал руку, и со свой стороны Наир тоже прижимал ладонь. Так он и оставался до рассвета и никогда не помнил, как возвращался в постель. Иногда другие подходили ближе. Думуз был всё так же серьёзен, показывал ему чётки, напоминания о вере и молитве. Лица мёртвых были светлы, а на чёрные раны Наир старался не обращать внимания. Утешение ли павших помогло, вечная ли усталость сделала своё дело, но весть о падении Кви он принял спокойно. Другие плакали, а Бакар и вовсе не сдерживал себя, рыдая и проклиная авет. Судьба приготовила ему ещё один удар. Через несколько дней после Величания Уроша и Пейты по радио объявили о смерти Ньяра Лассе и всех его товарищей. Диктор явно глумился, описывая обгоревшие тела на свежем снегу и притворно сожалея о том, что нет больше белозубой, яркой улыбки тугкора, которая так хорошо смотрелась бы на чёрном. Если бы Наир услышал подобное о Варде Орме, то умер бы в то же мгновенье. Смерть самых близких — тех, кто несёт свет, нельзя пережить дважды. Бакар был, без сомнения, силён. Великая мать одарила его мощью тела и горячей кровью — это поддержало бы и не такую верную душу, какая была у тугкора. Он слушал новость с застывшим лицом и остекленевшим взглядом, но после встал. Наир ждал, что Бакар скажет что-то, может быть, произнесёт проклятие, но тот просто запел, беззаботно и чисто. Наступило Величанье — вы нас не позвали, Вы нас не позвали, вы нас и не ждали. Звали вы другого, но неровен час, Ждали вы другого — а встречайте нас! Должно быть, эту песню сложили тугкоры Востока. На Западе приглашения на аветийские Величания были даже навязчивы, и Наир слукавил бы, если бы присоединился к пению Бакара. Но он и не знал слов. У пленных вытянулись лица. Оставив работы, все поднялись, будто по команде, и Наир тоже. А Бакар продолжал петь — о том, что аветам нужно встречать Ньяра Лассе, открывать двери и наливать — вино, не карну. Карна не нужна и будет пролита на траву, вся трава и земля окрасится красным... Когда Бакар закончил, Хелла уже стояла рядом. Они были примерно одного роста — и могли помериться силами. Авета сделала знак рукой, и надзиратели схватили тугкора. — Зачем? Куда? — громко спросил Наир. Другие молчали. Хелла приложила палец к губам. Бакар улыбался, пока его вели к выходу. Костыли стучали о камень — аветийские шаги были беззвучны. Наир бросился за ними. В коридоре было темно, и глаза авет горели жёлтым, как свечи. — Вы не можете! — Наир кричал. — Во имя Великой, милостивой матери! Не делайте этого! Хелла повернулась к нему. Лицо было её маской, и кожа напоминала выбеленную солнцем и ветрами кость. — Если я ещё раз услышу упоминание нечистых подземных духов, вы умрёте — и перед смертью тысячу раз пожалеете о сказанном! — Пусть! — выпалил Наир. — Пусть умру, пусть пожалею! Во имя блаженной Минны, во имя праведного Гьорта — не делайте этого! Вы обещали! Бакар громово расхохотался. Сейчас он напоминал Наиру Ньяра Лассе, но тот в своей смерти обрёл славу и наверняка будет отомщён. Бакар же стоял у края бездны и безвестности. — Вернитесь на своё место, Наэро из Митхимляны! — приказала Хелла. Наир и не надеялся справиться с аветой, преградившим ему путь. Тугкор не понял, как потолок вырос над ним, не успел испугаться, но второго удара не последовало. Вместо этого пленного бросили обратно в мастерскую, к остальным. И почему все они так напуганы? — Идём к нам, Наир, — позвал его белоголовый парень, до этого вообще с ним не говоривший. — Я не понимаю. — Тише. Наир сел рядом с ним и, не удержав головы, уткнулся ему в плечо. Ночью Бакара принесли и бросили на койку, как тряпьё. И едва аветы ушли, Наир подбежал к нему. На лице Бакара не было крови и других следов, но дышал тугкор тяжело. Поднять же простынь, которой его накрыли, Наир не нашёл в себе мужества. Да и нужно ли? Он встанет скоро. И Наир был избит, но, не самый сильный, не самый стойкий, зацепился за жизнь. — Ты! — прохрипел Бакар. — Отойди от меня! Иди падай к ним в ноги! Авета! Празднуй с ними Величанье! — Да, я праздновал. Я же из Митхимляны... Он принёс Бакару воды, но тот сделал лишь глоток. Наир чувствовал, что малейшее движение даётся ему болью. — Я позову... Попрошу, чтобы позвали врача. — Нет. Врач там был. Наир сел на пол рядом с его постелью. Хотелось найти руку Бакара, дать ему своё, пусть и слабое, тепло, но прикосновение обернулось бы новой пыткой. — Я знал Ньяра Лассе, — он должен был что-то говорить. Хотя бы говорить. — Он поздравлял меня в день моей клятвы, под Лои, когда реяли наши флаги. Я с Запада... — Лои ещё стоит. Наир... Они отрезали тебе руку? — Нет. Я сам, в огонь её положил. Так получилось. — Ого! — глаза Бакара блеснули. — Ну, — Наир смутился, — так нужно было. Вилмар... Он не договорил — это оказалось труднее, чем тугкор мог представить. — Есть, есть и на Западе храбрецы! — воскликнул Бакар. — Но Ньяр, Ньяр! Солнце ясное наше! Скоро я буду с ним. — Вам нужен покой. Попробуйте уснуть. — Покой? Покой, Наир? Не оставляй меня, не вздумай... Говори! Говори, мать твою к нечистому! И Наир, не веря себе, начал. Он говорил шёпотом, но знал, что и другие, не один Бакар, слушают его. От сияющих улиц Митхимляны до грозного Лои, от выпуска в школе до боя накануне Величанья Эрика и Морвенны — тугкор утаил некоторые имена, но ничего не скрыл о себе. Утром Бакар всё же забылся сном, и лишь в забытьи — застонал. Наир подошёл к надзирателю. — Бакару из Кви нужен врач. Позовите, не будьте жестоки, господин мой. Бакар из Кви не способен причинить вам и вашей власти никакого вреда. У аветы округлились, налились блеклым свечением глаза. — Ты слишком много себе позволяешь, Наэро из Митхимляны. И я что-то не вижу, что ты готов! — Я никуда не пойду, — Наир всё решил для себя, — я останусь с ним, если вы не позовёте врача. — Только если ляжешь рядом с ним, — за поясом у аветы были и нож, и дубинка, и к чему потянулась сейчас рука — неясно. — Пусть так. — Безумец! — Пусть так. Пусть придёт Хелла Ар-Вир и рассудит нас. — Ты себя слышишь, полоумный? — Я прошу позвать врача, господин мой, — Наир не сдавался. — Или пусть придёт Хелла Ар-Вир и скажет слово. — К нечистому тебя! — авета сплюнул — Наиру попало на рукав. И пусть. Велика ли беда? Наир не пошёл есть, не вышел на работы. Как и обещал, он остался с Бакаром: целый день сидел, не отлучаясь, у постели тугкора. Тот ни о чём не просил и ничего не говорил больше. На закате Бакар умер. Тело аветы унесли, и, хоть Наир просил пойти с ними, его не пустили. У тугкоров, убитых, замученных, будто не было могил. Нетрудно догадаться, как поступил с мёртвыми врагами Вилмар, и вряд ли Хелла была великодушнее. И больно было Наиру оттого, что не знал он, ни где лежит Анвар, ни где похоронят Бакара.