Наир из Митхимляны

В конце зимы пришло моровое поветрие, и многие умерли. Наир смирился с тем, что его унесёт тоже, и Хелла, кажется, хотела приблизить этот час. Когда из города попросили помощи на кладбище, она выбрала нескольких для этой работы — и Наира в их числе. Ночью мела метель, а утром шёл дождь, и лужи сверкали, как зеркала. Наир подивился тому, насколько легче стало дышать — стоило только выйти за ворота. И воздух был свежее и нежнее — в нём чувствовалась почти весенняя сладость, и небо голубело, и вода казалась живой. Кладбище, по обычаю, располагалось в отдаленьи от жилья, и Наир пришёл туда уже с мокрой спиной и будто окаменевшими ногами. О том, как он будет копать с одной рукой, тугкор старался не думать до времени. Скажут — будет. Приноровиться можно всегда. На просторном голом поле поднимались холмики свежей земли. Кроме могил были там и усыпальницы, где тела авет лежали, замурованные в камень. Легенды рассказывали, что когда-то, в незапамятные времена они распадались чистейшей росой — а теперь истлевали, как у всех людей. Но до сего дня считалось недопустимым для истинных авет, чтобы прах их соприкоснулся с землёй. Глупость, потому что умерший и земля — одно. Башмаки Наира, промокшие, тяжёлые, увязали в грязи. Земля держала его — и она же тянула к себе, вниз, и упасть ему было не страшно. Плохо только, что подняли бы. Навстречу тугкорам вышел жрец в лазоревом плаще с тёмно-синим, почти чёрным морским узором. Так странно, подумал Наир, что при всей набожности авет никого из Храма не было ни в лагере Зорко, ни у Хеллы, словно и не нужны им были. Да и некоторые из пленников молились Всевышнему, а не Великой матери — Наир слышал. Не было бы беды, если бы они получили утешение по своей вере. Жрец приветствовал надзирателя скорым поцелуем мира, затем благословил пленных. На Наира он смотрел особенно долго, не опуская поднятой в жесте покровительства руки. Тугкор устал от того, что привлекает внимание. На войне же случается всякое, и потерять руку — не самое страшное. Или не в ней вовсе дело? — Тебя Хелла отправила? — жрец спросил, едва ли ожидая ответа. Наир, конечно, промолчал, и авета обратился к надзирателю — строго, повысив голос. — Сын мой, передай Хелле моё слово. Если она забудет о милосердии, то и сама лишится милости Всевышнего. — Мягкосердечие — для слабой смертной крови, — огрызнулся тот. — А госпожа исполняет законом положенное. Он упомянул слабость смертных, стоя у их могил — аветы ведь редко умирали от болезней. В другое время Наир бы возмутился. А теперь — что толку? — Только ли для смертной крови? — жрец говорил мягко, но под нахмуренными бровями глаза его зажглись золотым. — Народу нашему Всевышний явил милость через святую Минну. И помилованы были аветы. Разве не так? — Так. Но пусть делает, — надзиратель кивнул в сторону Наира. — Чем он лучше других? — А чем хуже? Почему ты жесток к ближнему своему, сын Моря? Сегодня он здесь, в оковах, а завтра вы будете ходить по одной улице. Скоро войне конец. — Это кто сказал? Вот кто? Почтения к служителю Божества у надзирателя не было ни капли, но ведь оба носили морской узор — а значит, были равны. Другого объяснения Наир не мог найти. — Зорко Ар-Нелл, — спокойно, с тихим торжеством произнёс жрец. Это было вполне в духе Зорко — выдать подобное на радио или ещё где-то. И красиво ведь звучало, в сердце отзывалось! Только для Зорко конец войны — это разрушенный Лои, Остров под сенью шестикрылого орла, загнанные в глушь тугкоры без языка и знамени. А для Наира это — конец. — Не прислушаешься к слову святого? Пустое это для тебя? — нападал жрец. Зря он так, подумалось Наиру. Пленники же слушали и радовались: весёлым, злым огнём загорались глаза, недобрыми улыбками расцветали бескровные лица. Но уж таковы аветы: начав, не отступают, отпустив — не сдерживаются. Однако до побагровевшего, потерявшего речь надзирателя Наиру было мало дела — другое задело его, и сердце замерло в груди. — Разве Зорко умер? — он громко спросил, о чём не следовало. Дерзость, которую во время допроса простил ему Командующий, могла однажды погубить тугкора, но иначе он уже не умел. — Почему умер? — удивился, смутился жрец. — Жив Зорко, и с ним любовь его. — Ты что несёшь! — надзиратель толкнул Наира в спину, совсем легонько — это не было даже ударом. — Живы аветы! Повтори! Тугкор втянул голову в плечи, зажмурился. Тело помнило больше, чем хотелось бы ему самому... — Живы аветы, — жрец ответил за тугкора. — Но хуже и страшнее смерти — нарушить заветы Всевышнего! Потому благодарю вас всех, что откликнулись на зов Храма и пришли приготовить последнее ложе для тех, у кого не осталось никого, кто проводил бы их в последний путь! Здесь и Наир не сдержался от усмешки. Как будто пленников о чём-то спрашивали — или они могли отказаться! — Семь могил для безвременно умерших нужно, — продолжил жрец, под косыми взглядами стоя прямо, высокий, как и положено аветам. — Семерых сегодня проводим навсегда. — Семерых, господин мой? — воскликнул Наир. Всё внутри перевернулось. — Да, их семь, — жрец приблизился к нему. — Но тебе не нужно ничего делать. Просто постоишь, воздухом подышишь. Идёт? Идёт. Наир понимал, почему семь. Их больше пало на холмах — но лишь семерых, без которых и остальные не нашли бы дороги к нему, Наир имел право проводить и упокоить. И рано или поздно должен был сделать это — ведь это он определил их судьбу, их непостыдную, скорую смерть. — Нет, господин мой! — взмолился Наир. — Я не могу. Я тоже должен! — Тебе зачтут эти работы, — жрец посмотрел на надзирателя с нескрываемой злостью, от которой могло бы вспыхнуть пламя. — Не нужно ничего бояться, сын Змея. Наир не сумел бы объяснить. Лицо его онемело, он обмер весь. — Я не могу, господин мой, я должен, — плачущий голос звучал, должно быть, жалко, но тугкору было всё равно. Он знать не знал тех семерых обездоленных, умерших от болезни, которые и аветами-то не были, которых положат в могилу. Но Гариф, Хейм, Касим, Бальдр, Лаури, Нерей и Анвар — его брат Анвар! — не оставляли его ни на день. И если они захотели быть похороненными, то кто он такой, чтобы спорить? Даже поднятые чёрной волей мертвецы не вступают в новую весну. А весна была совсем близко: вольным ветерком трепала волосы, щекотала щёки и лоб, прижимала к трепещущим векам ласковые ладони солнца. И пусть Наиру придётся остаться одному, последним свидетелем их верности и муки — он выдержит. — А тебе обязательно именно копать? — жрец вздохнул. — Может быть... Если ты хочешь, почитаешь для мёртвых? Пусть их ещё готовят к погребению, но души слышат. Всё верно — души слышат. Ответить Наир не мог — горло сдавило, но закивал часто, нервно. — Да, я могу, господин мой, — ему удалось собраться. — Благо тебе, сын Змея. Жрец отошёл от пленных. — Вил! — позвал он кого-то с другой стороны кладбища. — Вил! Два молитвенника! Подбежал мальчик, сжимая в руках две книжечки в синих обложках. Наир помнил такие — лежали в святилище. Жрец взял одну и указал на Наира. — Вот, отдай ему. — Но, господин мой, они же складами, — мальчик посмотрел на пленника с опаской. — У нас нет змеиной вязью... Что он знал, что ему рассказывали о тугкорах? — Я умею читать склады, — Наир протянул ему руку, — я из Митхимляны. Молитвенник он открыл осторожно. Не всё ему было дозволено читать, а что-то — и опасно. Во всём теле Наира было так мало собственных сил, что сила Божества, чего доброго, сошла бы на него и наполнила, как полупустой сосуд. — Из Митхимляны! — сзади засмеялся надзиратель. — Всем тут рассказываешь, что родом из Митхимляны светоносной, аветийской! А что ты тогда в змеином войске забыл, если ты из Митхимляны? — Я тугкор, — сказал Наир. Объяснять пришлось бы долго и терпеливо, совсем как Анвару когда-то — но Анвар хотя бы к нему прислушивался. Сейчас в этом не было смысла. Наир опустил глаза в молитвенник. — А как зовут тебя? — вдруг спросил его жрец. — Наир меня зовут. — Ты Наир из Митхимляны, так получается? — Да, верно. Господин. Он держал аветийский молитвенник так, что край книги упирался ему в грудь. Жрец провёл пленников к сторожке, где каждый взял себе лопату. Когда они шли обратно, надзиратель схватился за пистолет. Авете было по-настоящему страшно — как и по дороге на кладбище, и Наир мог бы понять его. Свобода желанна, пьянит, а двое — гибель одному, если сговорятся. Но устроить бойню на освящённой земле мёртвых, убить безоружного жреца, ребёнка? За кого аветы принимают тугкоров? Жрец, показав пленным места для могил, вернулся и стал рядом с Наиром. — Господин мой, — тугкору нельзя было промолчать, не спросить, — я не всё могу читать, но — я же могу? — Можешь, Наир из Митхимляны, — жрец открыл свой молитвенник. — Читай, что можешь и как можешь. Лопаты вонзились в землю, и Наир невольно вздрогнул. Жрец был безмолвен — должно быть, углубился в тихую, тайную молитву. Наир пролистал несколько страниц молитвенника, пропуская славословие Всевышнему, и начал: — Погас свет в глазах моих, изменилось лицо моё, и страшен стал я для возлюбленных моих — завидя меня, закрывают лица свои, руками глаза свои закрывают. Пуст для меня хлеб живых — вовеки мне не насытиться им, горько для меня вино от виноградников, что под солнцем. Не утолить мне жажды моей, но да не посягну на кровь, на душу живую. Пленники работали споро и скоро и едва ли слушали голос Наира — но не им и предназначалось "Слово мёртвого", которое от имени ушедших произносили живые. — Путь мой — вниз, — Наир набрал побольше воздуха. — Дорога моя клонится вниз, как закатный луч солнца, дорога моя ведёт в бездну великую. Душа моя, звезда моя, спускается в глубину. В бездне великой, в глубине неизмеримой найду источник вод, найду бьющий ключ воды живой, найду плод тайный и сладкий, и утолена будет жажда моя, голод мой лютый утолён будет. Обессиленный, укреплён буду, погасший — просияю. И войду в общение праведных, и воссияет дух мой звездою небесной и светлой, и голос мой к пению Моря, к шуму ветров присоединён будет. Новой весной взойду, как злак, как стебель полей, на земле живой... Он заканчивал уже полушёпотом, будто голос его стёрся. — Благо тебе, — жрец подал ему кружку с питьём. И, конечно, то была карна. Наир замотал головой. Он и без того ходил по краю: не посчитает ли тот же Вард Орм его поступок — отступничеством. — Но так положено, — напомнил жрец. — Ты читал для мёртвых — и тебе нужны силы. Иначе не дойдёшь просто. Смотри, братья твои едят хлеб Храма, а ты от глотка карны, от милости нашей отказываешься! Брезгуешь ли нашей пищей и нашим питьём, сын Змея? И правда, другие пленники, умыв руки — мальчик поливал им — ели белый хлеб и запивали карной. Наир не осуждал их. — Я не брезгую, господин мой, — он посмотрел жрецу в глаза. — И я не хотел оскорбить вашу святость и ваш сан. Я пил карну, и в том не было для меня позора. Но сейчас — не могу и не должен. И никакая сила не смогла бы его заставить. Жрец и не пытался больше уговаривать, только смотрел на тугкора внимательно и печально. На обратном пути от кладбища пленники встретились с теми, кому готовили могилы: завёрнутые в саваны тела несли на носилках аветы, так же скрывавшие от белого света и лица, и руки. Умом Наир понимал, что те мёртвые — безвестные аветы или близкая им смертная кровь, не тугкоры, не братья, но сердце говорило ему иное. Он не обернулся ни разу, а ночью — спал крепко и спокойно. Никто не тревожил его больше.